— А с той стороны все живы?
— Живы, — подтвердил он, — и почти здоровы, если не считать легких обморожений. Половина приемной в инее.
— Тогда и я в порядке, — ответила я, чувствуя такое облегчение, что захотелось плакать. Если уж в соседнем помещении никого не заморозила, то и в остальных должно быть все нормально. — Как Мария?
— Все нормально, ваша светлость, — голос моей горничной был едва слышен. — Нос облез и щеки красные. Господин Вени прямо сейчас лечит меня. Если простужусь, выпишете мне премию.
— Обязательно, — пообещала я, улыбаясь, и зевнула.
Что может быть лучше понимания, что ты никого больше не убила?
""Разве что приход Мартина. И определенность"".
Я помрачнела.
— Моя госпожа, отойдите, будем ломать дверь, — это уже голос капитана Осокина. Видимо, с той стороны собрался целый спасательный отряд.
Через минуту раздался грохот, дверь сотряслась — а я села на койку рядом с торчащим коконом из одеял и принялась ждать освобождения, стараясь не заснуть.
Меня извлекли не сразу. Дверь пытались оттаивать кипятком, рубить топором, но иней оказался стойким и отходил с трудом.
Было самое время для эффектного появления Мартина с его жизнерадостностью и шуточками, чтобы он всех спас и все исправил. Но его не было, и я сонно гладила сигналку, подавляя желание дергать ее до тех пор, пока друг не отзовется.
Он придет. Он придет, как сможет. Он не оставит меня.
Прибывший в лазарет Берни сообщил, что по всему замку похолодало градусов на десять, но жертв нет, и предложил подорвать дверь точечным взрывом — я слышала азартное обсуждение в приемной и попросила не делать этого, заверив, что чувствую себя прилично, умирать не собираюсь и вполне способна подождать до утра, пока лед растает.
Тем более что солнце уже село и пора спать. Но если меня хотят спасти прямо сейчас, то дело решит лестница, приставленная к окну. И одежда, потому что спускаться в том виде, в каком я сейчас, будет затруднительно и недостойно герцогини.
— Моя госпожа, это неразумно, — громко забурчал Леймин, — в вашем положении…
— Я беременная, а не безногая, — отрезала я, совсем не будучи уверена в том, что это хорошая идея: чувствовала-то я себя превосходно, особенно после мутного существования последних дней, но ноги-руки еще были слабыми и дрожали, а уж в сон клонило так, что я вполне могла заснуть на середине спуска.
Однако озвучивать я это не собиралась.
Озвучила я другое: теперь я понимала, что тянущее чувство, которое беспокоило меня с утра — это потребность в моей стихии.
