В тени тополей и елей, часто растущих среди могил, снег лежал еще совсем зимний, белый, а по берегам речки Красненькой, деловито несущей воды цвета кофе с молоком, просел и почти сошел, обнажая охряные клочки прошлогодней травы, осколки, робко поблескивающие под бледными лучами солнца, и прочий мусор. Могилы стояли плотно, смыкаясь оградками, жестяные обелиски с пятиконечными звездами соседствовали со старинными мраморными крестами и простыми стелами. Вскоре она прошла мимо совсем свежей могилы – холмик желтого песка жиденько закрыли венками и букетами живых цветов, уже тронутых тлением, а памятника пока не поставили, так что не узнаешь, кто здесь лежит.
Центральная аллея была хорошо утоптана, но по тропинке, ведущей к могиле мамы и тети Любы, давно никто не ходил, и теперь она лишь угадывалась под коркой наста. Катя шагнула, нога проломила тоненький слой льда и глубоко ушла в рассыпчатый снег. Кате стало весело, но она не смутилась. Зачем грустить, когда приходишь на встречу с родными?
Памятник стоял, чуть отсыревший, один на двоих – маму и тетю Любу.
После смерти мамы тетя Люба все организовывала, и Катя хотела тоже сделать как надо, но выяснилось, что места на кладбище не достать, и единственное, что возможно, – это кремация с подхоронением. Иначе никак не получалось, даже у пробивной старшей сестры с травмы. И Катя дала себя уговорить, что так даже лучше, мама с тетей Любой будут вместе, а потом священник в церкви на отпевании, когда узнал, что в крематорий, не хотел давать земли, и Катя ужаснулась, что совершила страшный грех и повредила тете Любе, но Ордынцев так по-свойски подошел, взял батюшку за локоток, пошептался, и тот дал земли, и благословил Катю.
Она сняла перчатку и погладила отсыревший холодный мрамор. Мамина надпись уже поблекла, золотая краска из вырезанных в камне букв почти вся вымылась, а тети-Любина совсем свежая.
– Если бы ты только тогда попросила меня приехать, – всхлипнула Катя.
На следующий день у нее было дежурство, и Катя специально пришла чуть пораньше, узнать, чем закончился процесс.
Только девчонки в оперблоке обсуждали другую сенсационную новость: медсестра Оля собралась замуж за врача и, конечно же, задерет нос и обнаглеет так, что не подойдешь. Катя улыбнулась. Врача-жениха она немножко знала и считала вполне милым и уравновешенным дядькой, но теперь в описаниях товарок он представлялся просто Синей Бородой в белом халате, с которым Оля еще хлебнет горя полным ртом. Про суд Ордынцева никто не вспомнил.
