Быть там, слушать и смотреть, изо всех сил убеждать их, что Федор не может быть ни в чем виноват, не может, и все тут!
На ходу срывая с себя фартук, она ринулась в кухню, потому что оттуда вдруг потянуло паленым, – и вовремя! Масло на сковородке горело, валил черный дым, моментально впившийся в глаза и ноздри, и казалось, что на плите разорвалась дымовая шашка.
Вероника фартуком схватила с огня сковородку, и раскаленная ручка даже через тряпку так обожгла ладонь, что она вскрикнула и уронила сковороду.
Масло пролилось, задымилось и на полу, и она ринулась к раковине, выхватила оттуда кастрюлю с водой и плеснула на пол.
Зашипело, повалил пар, и Вероника плеснула еще. Невыносимо воняло горелым, и, кашляя, она добралась до форточки и распахнула ее. Но этого показалось ей мало, и она стала открывать окно, сдирая наклеенные для утепления полоски кальки. Окно, законопаченное по-зимнему, открывалось неохотно, но в конце концов все-таки открылось, и она, навалившись грудью на подоконник, хватила морозного воздуха.
Дым медленно уходил вверх, а от окна в кухню валили клубы морозного, холодного воздуха.
Хорошо, что в раковине оказалась кастрюля! Гороховый суп пригорел, и она поставила кастрюлю отмокать!
Не обращая внимания на валяющуюся сковородку, на разлитую по полу темную воду, перемешанную с горелым маслом, Вероника метнулась в комнату и стала трясущимися руками тащить из гардероба одежку, чтобы ехать в музей.
– Господи, спаси и помилуй, – повторяла она то и дело, – господи, спаси и помилуй нас, грешных!..
В дверь позвонили, и от неожиданности она со всего размаху плюхнулась на диван, так и не натянув до конца штанину брюк из волосатой и толстой, как шинель, ткани.
– Федя! – вскрикнула Вероника. – Феденька!..
Чуть не падая, она ринулась в прихожую и, даже не взглянув в глазок, распахнула дверь.
– Здорово, маманя! – сказал первый из вошедших, коренастый крепыш, и, по-хозяйски отстранив с дороги Веронику, пошел в квартиру, щурясь на стены.
Второй двинулся за ним.
– Вы… вы кто?! – крикнула Вероника, и тот, второй, впечатал ей в лицо пятерню. Грязная перчатка надвинулась на нее, как будто сама по себе, стало больно глазам и щекам, и Вероника завалилась под вешалку.
– Ну чего, маманя? – громко сказал первый из комнаты. – Будем за жизнь с тобой базарить!"
"– Вы… кто? – прохрипела Вероника из-под вешалки.
