Потом Вуди предложил заскочить в «Дейри-Шек» и угоститься молочным коктейлем; идея была одобрена единогласно. Не успели мы усесться за столик со своими стаканами, как вошла она. Увидела нас, наверняка заметила нашу оторопь, расхохоталась и, поздоровавшись с каждым по имени, скользнула к нам за стол.
Это свойство своего характера она сохранила и потом: кто угодно вам скажет, что она приветливая, чудесная и ласковая. Несмотря на всемирный успех, славу, деньги и все, что с этим связано, она осталась все той же искренней, нежной, прелестной девушкой, какой мы грезили в тринадцать лет.
— Значит, вы живете по соседству, — сказала она и, схватив соломинку, погрузила ее по очереди в наши коктейли, попробовать.
— Мы живем на Уиллоуик-роуд, — ответил Гиллель.
Она улыбнулась. Когда она улыбалась, миндалевидные глаза придавали ей задорный вид. Я счел нужным уточнить:
— А я живу в Монклере, в Нью-Джерси.
— И вы все трое кузены?
— Мой и его отец — братья, — пояснил Гиллель.
— А ты? — обратилась она к Вуди.
— А я живу с Гиллелем и его родителями. Мы как братья.
— Так что мы все трое — кузены, — заключил я.
Она рассмеялась чудесным смехом. Так она вошла в нашу жизнь — девушка, которую мы все трое будем любить всей душой. А-лек-сан-дра. Горстка букв, четыре коротких слога, которые скоро перевернут весь наш мир.
12
Балтимор, Мэриленд,
весна — осень 1994 года
Следующие два года она озаряла своим светом нашу жизнь.
Милые мои кузены, будь вы живы, мы бы сейчас рассказывали друг другу, как она покорила нас.
Летом 1994 года я умолил родителей позволить мне после каникул в Хэмптонах провести две недели в Балтиморе. Чтобы побыть с ней.
Она привязалась к нам, и мы без конца толклись у Невиллов. Обычно старшие сестры не ладят с младшими братьями. По крайней мере, у моих приятелей в Монклере дело обстояло именно так. Они обзывали друг друга последними словами и делали друг другу гадости. У Невиллов все было иначе. Безусловно, из-за болезни Скотта.
Александре нравилось быть с нами; она даже искала нашего общества.
А Скотт обожал сестру. Она звала его «пупс» и обходилась с ним очень нежно. Глядя, как она ласкает его, обнимает, гладит по макушке, целует в щеки, мне вдруг самому страшно захотелось заболеть муковисцидозом. Я всегда удостаивался ровно того внимания, какого и заслуживал Монклер, и был потрясен: сколько, оказывается, тепла может получать ребенок!
Я обещал небесам тысячи чудес в обмен на один хороший муковисцидоз.
