Первый же день, проведенный в «Буэнависте», стер из моей памяти все предыдущие годы, проведенные во Флориде. Естественно, условия, в которых приходилось жить нам из-за ограниченного бюджета моих родителей, не выдерживали с этим никакого сравнения. Родители откопали какой-то мотель поблизости, «Дельф’Инн». Мне не нравилось в нем все: обшарпанные номера, завтрак, который давали в каком-то закутке у ресепшна, где по утрам расставляли пластиковые столики, а еще бассейн в форме боба на заднем дворе, с таким количеством хлорки, что стоило подойти к воде, как в глазах и в горле начинало щипать.
К тому же родители из экономии снимали одноместный номер: они спали на двуспальной кровати, а я — рядом, на приставной. Помню, как каждую зиму, когда мы там жили, мать, открывая дверь номера, на миг в сомнении замирала на пороге; наверняка ей, как и мне, номер казался жалким и мрачным, но она тут же спохватывалась, ставила чемодан на пол, зажигала свет и, взбивая подушки на кровати, плевавшиеся в нее облачками пыли, заявляла: «Ну разве тут не хорошо?» Нет, нам там было нехорошо.
И не из-за отеля, раскладушки или моих родителей. А из-за Гольдманов-из-Балтимора.
Каждый день мы все, заехав в дом престарелых к дедушке и бабушке, шли в «Буэнависту». Гиллель, Вуди и я поскорей поднимались в квартиру надеть плавки, а потом спускались и прыгали в каскады бассейна, где и плескались до вечера.
Родители обычно оставались недолго, только на время ланча, а потом уходили. Я знал, что они собираются уходить: они всякий раз непременно торчали у барного тента, пытаясь обратить на себя мое внимание.
Они дожидались, чтобы я их увидел, а я делал вид, будто не вижу. Потом сдавался и подплывал к ним.
— Марки, нам пора идти, — говорила мама. — Нам еще надо сходить в два-три места. Можешь пойти с нами, но если хочешь, оставайся, поиграй еще с кузенами.
Я всегда отвечал, что остаюсь в «Буэнависте». Ни за что на свете я бы не согласился потерять хоть час за ее пределами.
Я долго не мог понять, почему родители избегают «Буэнависты».
Возвращались они только под вечер. Иногда мы оставались ужинать у дяди и тети, иногда все вместе ужинали в городе. Но случалось, родители предлагали мне поужинать с ними, втроем. Мать говорила:
— Маркус, хочешь, поедим с нами пиццы?
Я не хотел быть с ними. Я хотел быть с остальными Гольдманами. Я бросал взгляд в сторону Вуди и Гиллеля, и мать сразу все понимала:
— Оставайся, повеселись еще, мы за тобой придем около одиннадцати.
