Он вечно сидел, уткнувшись в нее носом — прямо с утра, на террасе своего дома или за кухонным столом; иногда я заставал его за тем же занятием где-нибудь в кафе в центре города. А он, наоборот, видел, что я гуляю, купаюсь в озере, отправляюсь на пляж или на пробежку. По вечерам он звонил в дверь, приносил свежее пиво. Мы пили его у меня на террасе, на фоне чудесного озера и розовеющих в закатном солнце пальм, играли в шахматы и слушали музыку. Сделав ход и не сводя глаз с шахматной доски, он всегда задавал мне один и тот же вопрос:
— Ну что, Маркус, как ваша книжка?
— Движется, Лео, движется.
Так прошло две недели, но однажды вечером, нацелившись съесть мою ладью, он вдруг убрал руку и произнес с неожиданной досадой:
— Вы зачем сюда приехали, разве не роман писать?
— Да, писать, а что?
— А то, что вы ни черта не делаете, и меня это бесит.
— С чего вы взяли, что я ничего не делаю?
— Что я, не вижу? Вы целыми днями мечтаете, занимаетесь спортом да любуетесь облаками. Мне семьдесят восемь лет, это я должен почивать от трудов праведных, а вы должны вкалывать!
— Что вас бесит-то, Лео? Моя книга или ваша собственная?
Я попал в точку.
Он смягчился:
— Просто хочу понять, как у вас так получается. У меня роман не идет. Вот мне и любопытно, как вы работаете.
— Сажусь вот тут, на террасе, и думаю. Это нелегкий труд, поверьте. А вы пишете, чтобы чем-то голову занять. Совсем другое дело.
Он двинул вперед слона и объявил мне шах.
— Вы не могли бы подсказать мне хороший сюжет для романа?
— Это невозможно.
— Почему?
— Вы должны его сами придумать.
— По крайней мере, не пишите ничего про Бока-Ратон, очень вас прошу. Не хватало еще, чтобы все ваши читатели приперлись сюда поглазеть на ваш дом.
Я улыбнулся:
— Не надо искать сюжет, Лео. Он сам появится. Сюжет — это какое-нибудь событие, и оно может случиться в любую минуту.
Мог ли я вообразить, что ровно в тот момент, когда я произносил эти слова, все так и произойдет? Я заметил на берегу озера силуэт собаки. Рыщет взад-вперед, уткнувшись носом в траву; мускулистая, но поджарая, с острыми ушами.
Гуляющих поблизости не наблюдалось.
— А пес вроде сам по себе бегает, — сказал я.
Горовиц поднял голову, взглянул на собаку и отрезал:
— У нас тут нет бродячих собак.
— Я не сказал, что собака бродячая. Я сказал, что она гуляет сама по себе.
Собак я безумно люблю. Я встал, сложил руки рупором и свистнул, подзывая пса. Пес навострил уши. Я свистнул еще раз, и он побежал к нам.
