Мне вдруг стало стыдно, что я вот так влезаю в жизнь Александры. Она же просила меня держаться подальше, а я тут же свел дружбу с ее псом, а теперь приручил еще и ее приятеля.
Я уехал, не дожидаясь, пока она вернется.
Когда я поворачивал ключ в замке, до меня донесся голос Лео, сидевшего у себя на крыльце; в темноте его не было видно.
— Вы пропустили нашу партию в шахматы, Маркус.
Я вспомнил, что обещал ему сыграть, когда вернусь от Кевина; но я никак не думал, что останусь ужинать."
"— Простите, Лео, совершенно забыл.
— Да ничего, неважно.
— Зайдете чего-нибудь выпить?
— С удовольствием.
Он пришел, и мы уселись на террасе; я разлил виски. На улице было очень тепло, лягушки в озере пели ночные песни.
— Не выходит у вас из головы эта девочка, а? — спросил Лео.
Я кивнул:
— А что, так видно?
— Ага. Я тут провел кое-какие разыскания.
— На предмет чего?
— На предмет вас с Александрой. И обнаружил кое-что крайне занятное: про вас ничего нет. А уж если я, целыми днями сидя в гугле, ничего не нашел, стало быть, и копать тут нечего.
Что происходит, Маркус?
— Да я сам не знаю, что происходит.
— Не знал, что вы крутили с той киноактрисой, Лидией Глур. Об этом в сети есть.
— Очень недолго.
— Это не она играет в фильме по вашей первой книжке?
— Она.
— Это было до или после Александры?
— После.
Лео напустил на себя невозмутимый вид.
— Вы ей изменили с этой актрисой, так ведь? Вы с Александрой были счастливы. Успех слегка вскружил вам голову, вы увидели, что актриса падает от вас в обморок, и в одну жаркую ночь забылись.
Я прав?
Я усмехнулся; меня позабавила игра его воображения.
— Нет, Лео.
— Ох, Маркус, ну сколько можно меня мариновать? Что произошло между вами и Александрой? И что случилось с вашими кузенами?
Лео не понимал, что его вопросы взаимосвязаны. Я не знал, с чего начать. О ком рассказать в первую очередь? Об Александре или о Банде Гольдманов?
Я решил начать с кузенов: чтобы говорить об Александре, надо было сперва все объяснить про них.
* * *Расскажу вам сначала про Гиллеля, потому что он появился первым. Мы родились в один год, и он был мне как брат; его талант состоял в остром уме и врожденном умении провоцировать. Он был очень худенький, но, несмотря на хрупкое сложение, отличался сокрушительным напором и невероятным апломбом. В его тщедушном теле таилась широкая душа, а главное, неколебимое чувство справедливости.
