Александра брала гитару, прислонялась ко мне и начинала петь. Я закрывал глаза. Мне было хорошо.
Осенью мы нашли одну студию, где нам предложили очень сходную цену, и она записала пробный альбом.
Теперь надо было сделать так, чтобы этот альбом услышали.
Мы обошли все звукозаписывающие компании в городе. Она робко подходила к окошку администратора, держа в руке конверт, в котором лежал записанный на ее средства CD с лучшими песнями. Служащая смотрела на нее тяжелым взглядом, и она, запинаясь, говорила:
— Здравствуйте, меня зовут Александра Невилл, я ищу звукозаписывающую компанию и…
— Пробник у вас есть? — спрашивала администраторша, мерно двигая челюстями и не вынимая изо рта жвачку.
— Э-э… да, вот.
Она протягивала драгоценный конверт, и служащая клала его в пластмассовый ящик у себя за спиной, до краев полный другими дисками.
— Это все? — спрашивала Александра.
— Это все, — весьма нелюбезно отвечала администраторша.
— Вы мне перезвоните?
— Если ваш пробник подойдет, наверное, да.
— Но как я могу быть уверена, что вы вообще его послушаете?
— Видите ли, милочка, в жизни вообще ни в чем нельзя быть уверенным.
Она выходила из здания раздосадованная и садилась в машину, где ее ждал я.
— Говорят, перезвонят, если им понравится, — вздыхала она.
За несколько месяцев не перезвонил никто.
Никто, кроме моих родителей, не знал, чем я занят на самом деле. По официальной версии, я сидел у себя в кабинете в Монклере и писал первый роман.
Проверять было некому.
Правду знал только еще один человек — Патрик Невилл, через Александру.
У меня не было сил снова с ним общаться. Этот человек украл у меня тетю.
Только это омрачало картину наших с Александрой отношений. Я не хотел его видеть, боялся, что вцеплюсь ему в горло. Лучше было держаться подальше. Александра иногда говорила:
— Знаешь, насчет папы…
— Не будем об этом. Пусть какое-то время пройдет.
Она не настаивала.
В сущности, единственным человеком, от которого я хотел скрыть правду о нас с Александрой, был Гиллель.
Я погряз во лжи и уже не мог из нее выпутаться.
Мы с ним созванивались очень редко, совсем не так, как раньше. Со смертью тети Аниты наши отношения словно сломались. Но связано это было не только с его матерью, здесь было нечто другое, и я не сразу это уловил.
Гиллель посерьезнел. Учился на юридическом факультете — и все. Он утратил свое обаяние. И утратил свое альтер эго: разорвал все связи с Вуди."
"Вуди в Мэдисоне начал новую жизнь.
