— Останови машину! — велел Вуди Гиллель.
— Здесь?
— Да, здесь! Стой!
Вуди затормозил у обочины. Оба вышли и в упоении любовались раскинувшимся перед ними кампусом. Они посмотрели друг на друга, рассмеялись счастливым смехом и кинулись друг другу в объятия.
— Университет Мэдисона! — в один голос завопили они. — Мы это сделали, старик! Мы сделали это!"
"Казалось, дружба вновь восторжествовала. После полутора лет, проведенных Гиллелем в специальной школе, они выбрали Мэдисон, чтобы опять быть вместе. По пути в университет они договорились жить в одной комнате, выбирать одни и те же учебные курсы, вместе обедать и вместе делать задания.
И только много лет спустя я пойму, что оба выбрали Мэдисон по одной-единственной и не самой лучшей причине. Причина эта подбежала к ним на лужайке у кампуса в первое же учебное утро. Александра.
— Гольдманы! — воскликнула она, прыгая им на шею.
— Что, не ожидала нас здесь увидеть? — улыбнулся Гиллель.
Она расхохоталась:
— До чего же вы милые, дуралеи мои глупые! Я прекрасно знала, что вы едете.
— Правда?
— Отец только про вас и говорит. Вы его новая идея фикс.
Так началась наша университетская жизнь. И мои кузены из Балтимора, как всегда, блистали.
Гиллель отрастил бородку. Она очень ему шла — из худосочного мальчишки, малоприятного умника из школы Оук-Парка он превратился в довольно красивого, шикарного и обаятельного мужчину. Он со вкусом одевался, его ценили за искрометный ум и отточенную речь. Вскоре его стали отличать преподаватели, он сделался незаменимым членом редколлегии университетской газеты.
Вуди, мужественный как никогда, пышущий силой и тестостероном, был красив, словно греческий бог. Он слегка отрастил волосы и зачесывал их назад. У него была сногсшибательная, сияющая белизной улыбка и скульптурное тело. Я бы не удивился, если бы увидел его, вдобавок к футбольной карьере, на гигантских плакатах с рекламой одежды или духов, целиком закрывающих некоторые здания на Манхэттене.
Я регулярно ездил в Мэдисон на матчи с участием Вуди.
Стадион тогда еще назывался «Бургер-Шейк», он вмещал тридцать тысяч человек, всегда бывал забит до отказа, и я слышал, как десятки тысяч болельщиков выкрикивают имя Вуди. Нельзя было не заметить, что в троице царило абсолютное согласие; они были счастливы вместе, и я, сейчас уже можно признаться, завидовал им и жалел, что выпал из Банды Гольдманов. Мне их не хватало. Теперь они трое стали Бандой, а Мэдисон — их территорией.
