- Со мной она пойдет, - расступилась толпа мужчин перед чуть сгорбленной фигурой с клюкой. Седые растрепанные космы, лицо – будто печеное яблоко, на котором горят внимательные темные глаза. Платье домотканое, но черное, амулетов много на шее. Еще и клюка деревянная, которую крепко сжимают сухие пальцы.
- Почему это? И кто ты? – рыкнул раздраженный князь.
- Девка едва на ногах стоит. Помогу, напою отварами, чтоб на сутки в сон не ушла. Тебе ли не знать, соколик, каково ей после битвы? - хитро прищурилась старая. И морщинки тонкие пролегли вдоль щек, как следы когтистой лапы времени.
- Это Ружица, знахарка наша. Бывшая прислужница Морены[1], - пояснил Хват. С уважением смотрели на старуху местные. Каждого она не по одному разу выхаживала от ранений и лихоманки. Тамирис испытующе глянула на старуху. Лицо хоть и покрыто сеточкой морщин, что разбегались по пергаментной коже, но глаза смотрели ясно, как у молодой. Ой, не проста знахарка!
- Пойдем, девка. Нечего тебе к старосте соваться. У него двое лбов – сыновей неженатых.
Куда тебе с ними? В одну баню что ли?
- Я…
- Не боись, пришелец миргородский. Верну красу твою, волос с нее не упадет, - ухмыльнулась Велеславу старуха, сверкнув белоснежными зубами, - ей еще многое предстоит. Ежели сама она и судьба ее не сплошает.
Тамирис заколебалась, вопросительно посмотрела на князя. Разделяться не хотелось, мало ли. Но если нет в предложении ничего дурного? Тогда заупрямиться – недоверием обидеть.
- Не бойся, Леслав. Слово даю, ничего дурного с твоей женщиной не случится, - выступил вперед староста, - мы все вам жизнью обязаны.
- Ежели через полчаса не вернется – сам за ней приду, - неохотно согласился князь, прожигая настырную старуху взглядом. Да только та не робкого десятка оказалась.
- Экий ты быстрый. Это вам, мужикам, в бочке с водой вдесятером помыться можно. Придем, как в порядок себя приведем. Поклажу с вещами ко мне в дом несите, - резко скомандовала старуха, подхватывая Тамирис по локоток, - сама ж видишь, что не от меня угрозы?
- Вижу…
- Тогда пойдем.
Подождет соколик твой ясный, – темные глаза глянули насмешливо.
- Он не мой!
- Так-то оно так. Но мало ли как судьба повернется.
Домик Ружицы стоял на окраине деревни, практически жался к частоколу. Закопченный деревянный потолок, лавки вдоль стен, на полавочниках[2] горшки разномастные. Большую часть жилища занимала печь, вокруг и на которой сушились травы. Оттого и пахло в комнате умопомрачительно: летним лугом, веселыми шумящими дубравами.
