Глава семнадцатая
В этом мире, странном, диком, непонятном мире, с которым мне так трудно смириться — но придется, ведь я все еще хочу жить — был один неоспоримый плюс.
Мне не грозили потери. Их на мою долю выпало слишком — мать, отец, брат, муж, который пусть перестал быть мужем, но остался хорошим, верным другом. Я мерзла, голодала, ужасалась, впадала в ярость, но точно знала, что больше никогда не переживу то кошмарное чувство, когда одним словом из тебя выбивают жизнь.
Но я заблуждалась.
— Софья!.
.
Она ведь теперь это я. Или наоборот. Страх одиночества оказался липким, удушливым, мутным. И я в нем тонула.
— Софья!..
— Доброе утро. Зачем так кричать?
Я думала, что оглохла от счастья, услышав знакомый щебет, сонный и чуть раздраженный, но нет, я расслышала, как кто-то стучит.
— Софья Ильинична! Все хорошо с вами, милая?
Я утерла с щек слезы. Я еще могу плакать? Потеря, которая не произошла.
— Все хорошо, Каролина Францевна! Мне приснился кошмар.
Эта глупая сплетница не поймет, что я проснулась давно, и черт с ней.
Черт с ними со всеми. Софья что-то бурчала, и она, вернувшаяся ко мне, меня занимала больше, чем Штаубе, шаркающая под дверью. Моя козочка, моя девочка. Мое второе капризное, сильное, смышленое, несломленное «я».
— Почему ты не отвечала? — почти заорала я. Так кричат на пропавших и тут же благополучно найденных детей матери — в некоторых странах с риском нарваться на объяснения с полицией и социальными службами, но… от боли тоже кричат.
— Я спала! — надулась Софья. — Я устала.
— О, прости.
— Это все из-за жары, дорогая моя! Они сегодня топят как никогда! — возвестила Штаубе из-за двери и убралась восвояси. Я откинула одеяло — в самом деле, в комнате очень тепло, не то что вчера, когда мне казалось, что я околею на месте, интересно, а что в дортуарах?
Пока классные дамы и учителя, по моим расчетам, копошились в общей туалетной комнате, я насладилась завтраком. Неостывший, он был воистину восхитителен — и питателен, я не могла напиться изумительным горячим шоколадом и лишь жалела, что его принесли мало.
Софья все еще на меня дулась, отмалчивалась, и я ощущала себя преданной — противное чувство, когда человек тебе важен. Ерунда, отмахнулась я, это из-за Ветлицкого, мне предстоит нечто более заковыристое, чем вчера, мне нужно уговорить Софью надеть новое исподнее, и хорошо бы, чтобы оно пришлось по размеру, иначе она выклюет мне мозги.
