Окольная деликатно назвала это «прогулкой», но покривила душой: мне предстояло смотреть, как девочки, взявшись за руки, два часа, как заключенные, ходят кругами по одному из холодных коридоров. Затем снова занятия — с двух часов до восьми, и тут у меня есть немного свободного времени.
В восемь вечера — ужин и подготовка ко сну. Девочки могут шушукаться, некоторые — стоит очень следить за этим, Софья Ильинична! — могут читать книги. Это недопустимо! Кроме того, необходимо просматривать все, что девочки получают и пишут сами.
Каждое письмо, каждую посылку. Все, что выходит за рамки приличий… вы же знаете, Софья Ильинична: немедленно изымать.
Тюремная жизнь. А я — надзирательница. Какое наказание следует мне, если я наплюю на эти порядки?
— И Алмазова, — вспомнила Окольная о моей злополучной подопечной. — Сложная девочка, очень нелегкая. Ее отец был простым сельским священником, но представьте, умер в сане архиепископа! Набаловал дочь, что не подобает священнослужителю.
— Может, Юлия Афанасьевна, это нам с вами не подобает осуждать преосвященнейшего?
Я понимала, что излишняя резкость мне не прибавит баллов, но поделать с собой ничего не могла.
— Я не могу позволить себе подобных высказываний в адрес лица духовного, тем более такого великого сана, — поправилась я. — Что касается девочки… я уже в курсе, что она сделала, но ее наказание мало того что чрезмерно, так еще и Наталья Филипповна обошлась с ней нехорошо. — Как распоследняя мерзавка, я бы сказала, но пока промолчу. — Я молода и, быть может, не так многоопытна, но уверяю, я буду уделять девочкам довольно внимания и оправдаю доверие его сиятельства.
Семь футов якоря этому сиятельству, куда он сам выберет. Спонсоры этой дорогостоящей каторги в курсе, что тут происходит?
— И доверие ее сиятельства, Юлия Афанасьевна. С вашего позволения я приступлю к своим обязанностям.
Когда я покидала учительскую, услышала — впрочем, не особо дамы и тихарились:
— Это надо было прислать нам змею.
Не наступайте мне на хвост — плохо будет.
Коридоры опустели. За моей спиной раздавалось шипение из учительской — нет сомнений, перемывали мне кости, и откуда-то тянуло посредственной пресной едой. Время трапезы, и по запаху судя, если кого-то и оставляют голодным, страдать от этого не приходится.
— Ты поняла, как все это работает? — спросила я у затаившейся Софьи. Сейчас я испытывала к ней сочувствие: остаться в здравом уме после ада в течение восьми-десяти лет — задача не для слабонервных.
