Я изрекла еще одно воспитательное клише:
— Тебе бы понравилось, если бы кто-то съел твои конфеты?
— Они и съели.
Я вздрогнула, нахмурилась, приподняла ей за подбородок голову. Взгляд у Алмазовой был абсолютно спокойный. Поразительный ребенок, или академия ее изувечила до такой степени, что ей остался один шаг до настоящего срыва.
— Как так?
— Мадам забрала у меня конфеты, которые купил мне мон фрэр. Раздала их другим девочкам. И тогда я съела чьи-то конфеты. Разве это неправильно?
Устами младенца, черт его побери, глаголет истина.
И что мне ответить?
— Мадам? — бессмысленно переспросила я.
— Наталья Филипповна, — ровно пояснила Алмазова, и я наконец вспомнила, зачем я в этом пафосном аду для аристократок. Заговор и Наталья Калинина, классная дама, которая загадочно отошла в мир иной.
— Госпожа Калинина? — уточнила я. — Дай-ка сюда.
Я вырвала из рук Алмазовой табличку и принялась ее рассматривать. Выписано с любовью, хотела бы я знать, кто наслаждался издевательством.
— Кто это писал?
— Я, мадемуазель.
Быть может, несчастного ребенка заставили переписывать табличку несколько раз, пока ненормальную садистку не удовлетворила каллиграфия. Была бы я создателем современного российского сериала, предложила бы на обсуждение сценарной группы версию, что классную даму прикончил чей-нибудь озверевший отец.
— У тебя есть родители?
— Я сирота, мадемуазель. У меня только брат.
Бедный грустный ребенок. И это лишь одна девочка, которая попала под мое попечение. Бедное искалеченное сердечко.
— Вот что, Алмазова. — Откуда-то выплыло воспоминание, что в подобных заведениях даже имен друг друга не знали, только фамилии. — Ты сейчас вернешься к себе, сменишь фартук, отпорешь эту тряпку. И постараешься быть аккуратнее. А если что-то испачкается, переоденешься."
"Что-то я не то говорю, поняла я по расширившимся глазам девочки, но возражать она не осмелилась, кивнула, развернулась и побежала — только пятки сверкали и раздавался гулкий топоток по коридору. Допустимо ли девочкам бегать? Допустимо ли здесь, я имею в виду?
По ушам хлестнул неприятный, резкий звук звонка, распахнулись двери, и тут же, за считанные секунды, коридор наполнился белоснежными платьями.
Около двадцати старших девушек создали впечатление бабочек, кружащихся над цветком, и, приглядевшись, я увидела, над чем они так вьются.
Из класса вышел мужчина. Я хмыкнула — любопытно, насколько здесь правила отличаются от того, о чем я читала и что смотрела.
