И эта девица, что самое скверное, прорывается через мое привычное, спокойное и рассудительное «я» то истериками, то брезгливой физиономией, то слезами.
Знает ли Ветлицкий, с кем имеет дело, или у него и был расчет, что Софья Ильинична — беспросветная дура? Приманка, червячок, который никуда с крючка не сорвется, пока нужная рыбка его не ам?
Никогда в своей жизни я не тратила время настолько бездарно: сидела и бессмысленно таращилась на свои руки. Белоручка девочка, что с нее взять, хотя вот пальчик исколот иглой, значит, что-то делать она пыталась… Или не игла оставила отметины, а шпилька?
Я тосковала, как зависший компьютер, а Софья Ильинична буйствовала — проклинала тетку и дядю, засунувших ее в это дупло, и двоюродную сестру, вовсе выкинувшую ее вон; чихвостила родителей, которые бросили ее на произвол судьбы, не обеспечив достаточным количеством денег; досталось даже каким-то незнакомым мне и, видимо, совершенно случайным людям.
Софья не давала полезных сведений, я не могла вычислить, в каком возрасте она лишилась родителей, но что-то подсказывало, что была она далеко не младенцем, из которого родственникам-купцам можно было без труда вылепить нормального человека.
Судя по замашкам, лет десять-двенадцать ей было, и родители не от большого ума вбили ей в головушку главное: весь мир у нее в долгу уже по праву ее рождения. Мир в который раз отказался оправдывать ожидания, Софья не утихала, и я начинала на собственной шкуре познавать, что чувствует человек с раздвоением личности.
Это не воображаемый друг, с которым можно пошутить, которому можно поплакаться в воображаемую жилетку, это нечто, что не заткнешь, оно живет своей жизнью.
— Бесполезное ты создание, — прошептала я своему второму «я», а оно в ответ немедленно надуло губы, но заткнулось. — Заладила — замуж, замуж. И не смей реветь. Нам с тобой жрать нечего. И раз за нами никто не идет, встали и пошли продавать твои шмотки. Все, что нажито непосильным трудом.
Я так и не узнала, что я сама себе возразила на это, потому что в дверь требовательно постучали.
— Барышня? — голос был старушечий и мне пока не знакомый. — Барышня, али вы бредите?
До меня своевременно дошло, что старуха не иронизирует.
— Я молюсь, — громко сказала я, хотя вряд ли она была глухая, раз расслышала шепот.
— Владыка! — возопила старуха, но опомнилась и заговорила нормальным тоном: — Кто вслух-то молится, окаянная? Там до вас ахфицер пришел. Вона, по калидору плутает.
