Я открыла шкатулку, прикидывая, сколько она стоит и прилично ли делать такие подарки еле знакомой барышне, и отдернула руку, чтобы не сцапать конфету.
— Козочка, нет, не привыкай к сладкому, наешь бока, и умение из одного платья сварганить десяток тебя не спасет. Конфеты детям, но приятно, они, наверное, вкусные, а шкатулка потянет целковых на сто пятьдесят…
— Софья Ильинична? — в учительскую заглянула Окольная. — Пройдите в класс альменского. Скорее.
Дверь тут же закрылась. У меня перехватило дыхание. Таким тоном сообщают, что случилось непоправимое.
Глава двадцать шестая
Толпа безмолвствовала. Классные дамы и учителя, в стороне — ошеломленные горничные, Начесов с бумагами. Настолько мертвая тишина, что ноги отказывались повиноваться. Я не хотела представлять, что увижу за дверью, ко мне никто не повернулся, меня не ждали и всем было плевать, что я пренебрегла своими обязанностями. Я услышала неразборчивый голос Алмазова и стук трости еще сильнее, чем я, запоздавшей к месту событий Яги, и с шумом вздохнула.
Как бы я ни оттягивала…
— Каролина Францевна, могу я пройти?
Штаубе взглянула на меня как на прокаженную и утерла слезу. Мне показалось — мир рушится. За спинами горничных мелькнули две зареванные старшеклассницы.
— Анна! — повторил Алмазов, и я рванулась вперед. Не то чтобы передо мной расступались, но посторонились.
Девочки сидели каждая на своем месте, чинно сложив ручки, не шевелясь, все было, как на любом из уроков. Преподаватель альменского ничего не понимал и потому торчал у кафедры с безразличным ко всему видом.
Его не смущал даже Алмазов в дорожном плаще, державший дорожную маленькую накидку.
— Что случилось? — я из последних сил старалась не сорваться на визг. Мне нельзя показывать слабость и облегчение от того, что ничего не произошло — ничего катастрофического, но, судя по лицам собравшихся, событие из ряда вон: увольнение преподавателя в середине учебного года. — Вы покидаете нас, Эраст Романович? Отчего же?
Алмазов метнул в меня уничижительный взгляд и протянул накидку сидящей за партой Анне.
Она поднялась, ни на кого не глядя, медленно двинулась к брату, и у меня появилось чувство, что она сейчас упадет.
— Алмазова? — окликнула я, быстро подходя к ней. — Вы в порядке?
— Я решил вернуться в служение, Софья Ильинична, — удостоил наконец меня вниманием Алмазов, и, видимо, не только для меня это стало откровением, по классу и дальше, по коридору, пронесся встревоженный шепоток.
