"
"Экипаж поехал за нами следом, и я опять подумала — что за черт, если Ветлицкий избавился от Ягодина, то тот, похоже, мало что потерял.
— Как вы оказались здесь? — поинтересовался поручик, и я перевела с джентльменского на прямолинейный: что за дело у тебя было к полковнику? — Мне передали, что вы забрали мой экипаж и отправились к его сиятельству.
Не следовало мне озвучивать Петру Асафовичу свою цель, стоя у порога дома, набитого императорскими опричниками. Стоп — его экипаж?..
— Вы разве знаете моего отца?
Я сбилась с шага и замотала головой так, будто даже врать не умела.
Ветлицкий молод, чтобы приходиться отцом поручику, выходит, отчим? Мать Ягодина и есть хозяйка имения, ужавшая в тратах своего нестарого еще муженька?
— Я имела в виду полковника, — поправилась я. — Мне было нужно… неважно. Он… ваш отец?
— Полковник Ветлицкий? — поручик захлопал глазами, затем расхохотался, и у меня от его искреннего смеха прошла по спине дрожь и спало оцепенение. — Помилуйте, нет, с чего вы взяли? И он не титулован, вы заблуждаетесь.
Я заблуждалась, я запуталась. Софья растерялась, застрекотала взволнованно, я же могла лишь глупо открывать и закрывать рот.
— Но он устроил меня в академию? — пискнула я потерянно. — Нет?
— Полковник попросил, чтобы я обратился к отцу, — спокойно и мягко, как дурочке, разжевывал мне Ягодин, а до меня доходило, что я облажалась. Я гордо именовала себя профессионалом и задирала перед жандармами нос, но никто никогда мне не говорил, что таинственное сиятельство — Ветлицкий.
Никто так не обращался к нему, я молчала, чтобы его лишний раз не злить, и только Софья в запале припечатала его вместе с прочими оскорблениями. — Я выполнил просьбу полковника, отец — мою, вы об этом разве не знали?
Если бы я оказалась посреди улицы голой, ей-богу, я бы пережила. Я не сопротивляясь шла на дно. На дне мне самое место. Если бы…
Если бы я лучше думала своей красивой отчаянной головой! Если бы я больше анализировала, а не купалась в рефлексиях, мне бы не было сейчас так мучительно больно, словно я обе отпущенные мне жизни прожила так, что меня жег позор.
Софья металась, захлебывалась словами, забрасывала вопросами, но я ей ответила горько и коротко — козочка, взгляни на меня, я последний лох.
Уже когда Мориц сказала про одеяла, стоило бы понять — все не так, как мне, бестолочи и зазнайке, кажется. Я не говорила Ветлицкому про дортуар, зато сообщила Ягодину.
