Он трогал ее интимные места, но было не так стыдно, потому что она слышала его восхищенные вздохи.
– Прошу вас, – прошептала она. – Пожалуйста, я хочу… Вы знаете, чего я хочу.
– Если вы хотите, тогда так и скажите. – Он дразнил ее, раскачиваясь с носка на пятку и мимолетно касаясь членом ее возбужденной плоти. – Я хочу слышать, как вы это скажете.
– Не могу.
– Можете. В конце концов, это есть в «Гамлете».
Но Эмма не нуждалась в подсказках Шекспира. Она не знала, как объяснить, но ей было гораздо приятнее почувствовать мужской орган внутри себя, чем произнести грубое слово.
Занимаясь любовью, она могла притворяться кем-то другим. Как будто все это делала не она, а другая женщина: более смелая, более соблазнительная. А вот слова… Они слетали с ее собственных губ.
Вот в чем была причина ее нежелания сказать это. Теперь же она задумалась: нет ли у него особой причины знать, что она искренне его хочет? А ведь он этого заслуживает.
– Я… – Эмма закрыла глаза. – Хочу, чтобы ваш ствол был во мне.
Он одобрительно проворчал:
– Тогда вы его получите.
Мало не покажется.
Приподняв ее бедра, он вошел в нее, заполнив до отказа. Она сжимала столбик кровати, работая бедрами. Он начал двигаться в ней – медленно, ритмично.
– Чувствуете его? – Атаки набирали скорость. – Вот что вы со мной делаете. Как вы меня возбуждаете. Я этого хотел. Каждый раз, когда вы меня дразнили, лукаво улыбаясь, мне хотелось преподать вам урок.
Она крепче хваталась за столбик, держа равновесие, ее груди раскачивались с каждым новым толчком.
– Я жил на лаудануме, знаю, что значит умирать, не получив дозу. Когда пагубная страсть владеет тобой, когда дрожишь от желания снова забыться в бреду… Наркотик меня почти погубил. Но теперь еще хуже. И мне нет передышки. Покидая вашу постель, я считаю часы до следующей ночи.
Эш еще приподнял ее бедра.
– Иногда, – хрипло говорил он, – накатывало даже в разгар дня. Тогда мне приходилось запираться на ключ в библиотеке и кончать в носовой платок, точно одержимый юнец. И мне все мало! Мне всегда мало!
В его голосе Эмма слышала злость – движения стали жестче, грубее.
Как будто она была виновата в том, что сводит его с ума. Впрочем, Эмма не собиралась извиняться. Его сумбурная исповедь – это было лучшее, что она слышала в жизни. Оставалось только надеяться, что она запомнит его слова, чтобы утром записать в дневнике.
Эш опустил лоб на ее плечо, горячий и влажный. Одной рукой он ухватился за столбик кровати, другая держала Эмму между бедер.
