Да я и не знала, у меня к тому времени уже своя семья была, трое детей, мы с мужем колотились, как могли, чтобы всех прокормить и одеть-обуть, в те времена-то – не то что сейчас, полторы ставки максимум можно было получать, много не заработаешь. Вот мы с ним на двух работах вкалывали да еще шабашили, где могли, чтобы лишнюю копейку заработать, света белого не видели. А ты про Юлькиных хахалей спрашиваешь! Не до них мне было.
– Тогда последний вопрос: когда Юля уехала?
– А я помню? – Женщина развела руками. – Столько лет прошло… Но отец тогда сильно ругался, а мать ему говорила, что Юлька, дескать, уже совершеннолетняя, имеет право сама решать, где ей жить и на кого учиться.
Значит, восемнадцать ей исполнилось. Может, девятнадцать. Или двадцать. Не помню. Давно это было.
Разговор разбередил Егорову душу. У него не осталось семьи, и с этой болью он до сих пор не мог справиться. Он даже не был уверен, что хочет другую семью, новую. Ему нужны были те, кого больше нет, и заменять их на других людей он не собирался.
Может, и хорошо, что у него теперь нет семьи? Разве лучше было бы, если б она оказалась такой, как у Ульянцевых, когда каждый ее член рассматривается в качестве потенциальной обузы, и если от него нет ощутимой пользы, то пусть лучше такого члена семьи не будет совсем? Нет, невозможно даже представить, что его сын и дочка выросли бы и превратились в таких вот Ульянцевых, ненавидящих своих старых и немощных родителей, которые нуждаются в помощи и заботе. Его дети такими не стали бы! Или стали бы?
Снова захотелось выпить, захотелось мучительно, непреодолимо.
Но почему-то было неловко перед москвичами. «Завтра, – решил Виктор. – Дотяну до завтра. Они уедут, и я оторвусь по полной. И гори все синим пламенем».
* * *"
"Он снова стоял в храме, в самом углу, и старался собраться с мыслями. Это был уже другой храм, не тот, в который он заходил на днях, находящийся в центре Вербицка, а тот, мимо которого он проезжал по дороге к дому Петра. Этот храм был большим и помпезным, и никому не было дела до притулившегося к стене в темном углу крупного мужчины в неприметной серой куртке.
«Зачем я убил ту птицу…» Зачем, зачем все это было? Зачем все это есть? Мир полон зла и грязи, политика лжива, экономика уродлива, любовь преходяща. Ни на что нельзя опереться. Есть только одно, во что можно верить и на что можно положиться во всем этом мраке: настоящая мужская дружба. Баев верил в нее. Надеялся на нее. Искал в ней опору и поддержку.
