Заодно не будет сыпать на меня завуалированные оскорбления.
Мужлан.
— Может, вам пледик дать? — спросила я, всё-таки, помня, что я гостеприимная хозяйка, пусть даже если гость мой абсолютный хам.
— Ты мне еще бусики предложи, — уже будто сквозь сон произнес Михаил Захарович. — Не нужно мне ничего. У тебя и так тут жара. Спасибо, — добавил вдруг он, отчего мои брови слегка взметнулись вверх.
Ну, надо же! Товарищ хам знает слово «спасибо»?!
Скрестив руки, долгое время сидела в тишине. По дыханию, что было под моими ногами, поняла, что Костров уснул.
Хорошо, что не храпит. Иначе я не была бы столь терпеливой и накрыла бы его надменную морду подушкой.
— Не дёргайся, — хватка на «больной» ноге усилилась.
— Я не дёргалась.
— Ты нервно трясла ногой. Расслабься и постарайся тоже вздремнуть.
— Мне нужен плед. Я не умею спать, не укрывшись хоть чем-то. И фасоль нужно убрать в холодильник. Не в морозильник, а в холодильник.
— Как, блять, с вами, бабами, сложно, — устало вздохнул Костров и встал, аккуратно уложив мои ноги на то место, где сидел.
— Где твой плед?
— Подо мной, — бросила я с вызовом, за что получила суровый взгляд полицейского, просканировавшего меня всю до последней косточки.
Костров молча, но с нескрываемым недовольством, склонился надо мной и запустил руки под мою попу. В момент, когда наши носы почти столкнулись, в моей голове произошло странное — возникла картинка того, как мы целуемся.
Тело бросило в жар. Я не умею так мечтать, да и не стала бы мечтать о поцелуе с ним.
Воспоминание? Быть такого не может! Просто потому, что я не стала бы отвечать на его поцелуй. Ни за что!
— Чего застыла?
— Ничего, — ответила я машинально и приняла с благодарностью плед, которым меня укрыл Костров.
Михаил Захарович взял пакетик со стручковой фасолью и, судя по звукам, положил его на полку в холодильнике. Выключил в гостиной зоне свет, вернулся на диван, вновь положил мои ноги себе на колени и снял с себя пуловер, оставшись в футболке. Будто меня здесь не существовало, устроился на диване поудобнее, сложив свои ноги на журнальный столик, а мои — себе на живот, и снова обхватил больную щиколотку пальцами.
Шумно вздохнув, прикрыл глаза."
"А я всё это время не могла выкинуть из головы картинку нашего поцелуя, которого не точно не было и быть не должно. Но отчего-то я помнила, что его щетина приятно покалывала мои губы. И язык. Почему язык? Бред какой-то…
— Говори, — коротко произнес Костров и повернул ко мне лицо.
