Жизнь продолжалась.
Спортзал, автозагар, бранчи с университетскими друзьями и мотивационные видео случились гораздо позже, почти в другой вселенной. А тогда мы просто жили, спали, болтали, любили, строили планы и думали умереть в один день, желательно не от ядерного взрыва.
Кеша всегда был рядом, а я… а я так и не простила себя, за то что когда-то простила его.
Глава 16
Я медленно вошла в зал, все еще потерянная от своих мыслей. Старалась не думать о предательстве, просто шла, не глядя себе под ноги.
И очень злилась. Не на Савранского, на себя.
Если тебя обманули один раз – позор обманщику. Два раза – позор тебе.
Два это официальная цифра, а сколько было таких вот любовей всей жизни – одному Богу известно. Может, и надо было мне изменить вот так, грязно и с публично, иначе бы я и дальше долбилась в глаза, не замечая ничего, кроме работы и семьи.
Но как же больно, когда розовые очки бьются стеклами внутрь. Как же, сука, больно!
- Ребенок, ты чего? – папа быстро закрыл крышку ноутбука и повернулся ко мне.
Я села рядом на диван, положила на колени подушку. Хотелось как в кокон завернуться в одеяло и спрятаться от всех, но нельзя. Нет ни возможности побыть слабой, ни… приличного пледа, чтобы укрыться.
Мама методично уничтожала все, что не вписывалось в ее видение прекрасного. В зале, где обычно собирались гости, ни одной фотографии, ни одной картины, свечки, ковра, хоть чего-то, за что бы цеплялся взгляд.
Подушку отвоевал отец, и мама пошла на уступки, потому что семья это компромисс.
Херовый компромисс, к слову. Она как диктатор захватила всю власть в доме и милостиво отдала народу право на сигаретку после операции… или послушать музыку в туалете… или подушку.
Наверное, им нравились такие отношения. Мне – нет.
- Что смотришь? – я кивнула на ноут.
- Да по работе. Шунтирование сердца без разрезания грудины.
- Ага. А на самом деле что?
Папа опустил лицо в пол и признался:
- Сватов. Последний сезон, интересно же, чем там все закончится.
Хочешь со мной глянуть?
- Нет, пап, я поговорить хочу.
Папа откашлялся, а потом поднялся с места и закрыл дверь в зал, чтобы мама и бабушка не могли нас услышать. Не чтобы сберечь мои нервы, а потому что подслушивать нехорошо. В этом был весь Борис Абрамович.
- Пап, мы с Савранским разводимся, и я хочу, чтобы ты это знал.
Отец поморщился. Глубокая складка вертикальной бороздой прошила лоб, добавив папе лишних лет.
