Мерзавцем, который может похвастаться лишь удачными сделками? Так и напишем на моем мраморном надгробии «Разводил партнеров на миллионы и выгодные для себя условия»?
Издаю, хриплый смешок, который расползается в легких болью.
— Что, Макарушка? — мама сжимает мою ладонь. — Поговори со мной.
И сыном я хорошим не был, чтобы принять эпитафию, полной материнской и отцовской любви. Встречи по расписанию, разговоры рассчитаны по минутам и лишены теплой радости и искренней заинтересованности.
— Как у тебя дела, мам.
Пусть мой вопрос несвоевременный и глупый, но именно сейчас я готов послушать сплетни или разговоры о том, что надо менять садовника, который неправильно стрижет кусты и газон. Я даже буду рад жалобам на отца, который тайком ест сливочное масло, а ему нельзя, ведь у него повышенный холестерин.
— Уля, чего ты молчишь? — шепчет мама. — Возьми его за руку. Ему же важно, что мы рядом.
— Дерьмово выгляжу, Улиточка? — хрипло отзываюсь я и приоткрываю веки.
Стоит у двери и похожа на бледное приведение.
Глаза огромные руки спрятаны за спину. Неожиданно нахожу ее очаровательной и хочу услышать ее тихий голосок с каким-нибудь вопросом, но она молчит.
Опять разочарована тем, что я жив? Вот от супруги мне не стоит ждать теплых слов ни в речи перед похоронами, ни в эпитафии на памятнике. Та Уля, на которой я женился, уже бы плакала у меня на груди, гладила лицо и заглядывала в глаза с обещаниями, что все будет хорошо и мы справимся. И, черт возьми, я хочу справиться и дойти до “все будет хорошо"", потому что на меня опять накатывает знакомая липкая слабость, ломит кости и мышцы схватывает судорогами.
Уля бесшумно подходит к койке, наклоняется и всматривается в глаза. Не с жалостью, не с влюбленностью, а со злостью и решительностью:
— Кто-то обещал, что не оставит сына.
— Было депо, — сквозь боль и сдавленно отвечаю я.
— И меня не устраивает роль вдовы, Макар, — едва слышно шепчет она. — Я не хочу носить по тебе траур.
Мать с отцом недоуменно переглядываются.
Вряд ли они поняли ее намек, что по такой скотине грешно даже играть тоску и отчаяние, но Улю они еще не видели и не слышали такой.
— Траур был бы тебе к лицу, Улиточка, — с трудом улыбаюсь, и правую сторону лица простреливает болью.
Наклоняется ближе. Ее губы почти касаются моего уха, а шепот походит на шелест листьев в майский полдень:
— Ульяна, Макар, — делает паузу, сглатывает и продолжает еще тише, Мне приходится напрячься, чтобы разобрать ее слова.
