Ни сказав друг другу ни слова. Просто Альберт поцеловал Макса и мы разошлись.
Как знакомые незнакомцы."
"Как люди, которые прожили вместе так много, но им все равно не хватило этого времени узнать друг друга.
И тогда впервые Макс спросил меня:
— Мам, это из-за меня папа уехал?
Плакать при детях нельзя…
Ни в коем случае нельзя плакать при детях, но я заплакала и, вытирая слезы сына со щек, наплевав на свои, стекающие по подбородку, старалась объяснить:
— Ты самое чудесное, что есть в нашей с папой жизни… Максим, ты наша жизнь.
И никто из нас никогда бы не уехал из-за тебя, потому что мы тебя сильнее всего на свете любим.
И сын прикусывал губы, краснел, стараясь не плакать в голос, но у него все равно не вышло.
И ночью было слишком много слез на нас с ним двоих.
— Он не любит меня? Мам, он не любит меня, я ему не нужен, мам?
Меня сворачивало как будто бы судорогой, но снаружи я продолжала обнимать своего вымоленного сына, свое самое главное сокровище.
— Мам, он меня не любит… Он не ушел бы, если бы любил… — повторял сын и вся кофта была мокрой от его слез.
— Папа тебя любит сильнее всего на свете. Он так долго ждал встречи с тобой, что просто не может быть иначе. Папа тебя очень любит…
Я не врала, потому что скупой любовью Альберт любил сына, он давал ему тот максимум, который мог дать. И я не простила бы себе, если бы Макс вдруг стал думать иначе, поэтому повторяла, рассказывала про Альберта с каждым словом сильнее погружаясь в боль.
Нет ничего хуже прошедшего времени.
Но оно проходило слишком быстро.
И в июле Макс впервые сказал мне, что хотел бы остаться у папы с ночевкой. Мы собирались так долго, что под вечер, перед приездом Альберта, Макс уже был как вареная капуста, потому что хотел только спать.
И приехал только в конце выходных. Румяный с ссадинами на коленках, но таков счастливый, что я не обратила ни на что больше внимание.
А в августе я ни разу не увидела мужа, потому что в отпуске мы оба были убедительными и Альберт избегал теперь меня, собственно как и я его.
Мы не разговаривали, не виделись и не планировали ничего более исправлять.
Мы наконец-то поняли, что финал наступил. И поэтому в сентябре я стала забывать что-то личное: как он касался кончика носа, как хмурил брови, когда был недоволен, как звучал голос…
Я так погрузилась в то, чего не могла больше ощутить, что не сразу поняла, что заболела.
Месячные которые и после рождения сына были нестабильными повели себя просто отвратительно и пришли ко мне на две недели.
