Нельзя отдаваться столь всепоглощающей страсти. В ней было нечто большее, чем вожделение и жажда обладать красивой женщиной. Само его сердце оказалось в плену, и Грэм чувствовал, что это прекрасно.
— Я люблю тебя, — прошептал он в душистые пряди волос, зная, что Эвелин его не услышит, но желая на вкус попробовать эти слова. — Я люблю тебя, — повторил он и удивился, как легко оказалось это произнести.
Его тело полностью покрывало ее тоненькую фигурку, но именно Эвелин держала его в своих маленьких руках.
Это она им владела, а не наоборот.
Наконец подошла кульминация. Разрядка была такой мощной, что он не сдержал крик. Высвобождение пришло откуда-то из самой глубины его существа. Его тело вознеслось над Эвелин, потом он снова вонзил в нее окаменевший стержень и ощутил, как плотно обхватило его ее лоно, горячее, влажное, шелковистое. Он совершил новый бросок и содрогнулся от хлынувшей на свободу страсти. Грэм так сильно стиснул Эвелин в объятиях, что боялся сломать ей ребра, но расцепить рук не мог.
Ему хотелось как можно глубже проникнуть в нее, чтобы ничто не могло их разъединить, чтобы она запомнила миг, когда они были одним целым.
Чресла его дрожали от последних судорог страсти, он все тянул время, наслаждаясь этим новым чувством полного единения, потом перекатился на бок, увлекая за собой Эвелин. Их ноги сплелись, тела все еще были неразлучны.
Эвелин что-то шептала, уткнувшись ему в шею, но грохот в ушах Грэма все не стихал, и он не мог разобрать ее слов.
Он погладил ее по волосам, по спине, положил ладонь на ягодицы и прижал к себе так, чтобы его связь с Эвелин сохранилась как можно дольше.
Грэм не сразу заметил, что Эвелин крепко спит, сунув голову под его подбородок и прижав губы к тому месту, где колотилось его сердце. Удовлетворенная улыбка разлилась по его губам — никогда в жизни он не чувствовал подобной гармонии.
Рука Эвелин лежала вдоль тела. Грэм потянулся к ней, чтобы сплести с ней пальцы, но, коснувшись ладони, нахмурился, приподнял голову и в тусклом мерцании нескольких свечей стал ее разглядывать.
Ладонь и даже подушечки пальцев были сплошь покрыты мелкими ранками. Рука покраснела, кое-где были заметны синяки и засохшие ссадины. Грэм повернул ее тыльной стороной и выругался про себя.
Вместо полного удовлетворения он сейчас испытывал дикий гнев. Он больше не будет молчать, несмотря на все уговоры сестры.
