Я представляю, как девушка ловит его губами, пока я пристраиваю его между ее круглыми полушариями с темными, крупными сосками, и моя фантазия тут же болезненно отдается в паху.
Сука, где она взялась? С таким невинным и одновременно блядским выражением лица? Как будто она меня насквозь видит и мысли читает. А ведь читает! Длинные ресницы вздрагивают, пухлые губки шевелятся, заставляя шевелиться мой уже твердый как камень член. И где Саркис только таких находит?
– Идем со мной, детка, – Черный протягивает к ней свои липкие руки, которые я мысленно с наслаждением отрываю.
И с таким же наслаждением мысленно погружаюсь членом в ее рот, теплый, влажный, пока она вот так же удивленно смотрит на меня, приоткрыв его, будто сказать что-то хочет.
Удивляйся, сладкая! Черный со стоном корчится, получив под ребро, а я смотрю на девушку. Руками прикрывается, стесняется… Уссаться можно! Саркисова девка – стесняется!
– Вы меня убьете? – смотрит прямо в глаза. Поиграть с ней, что ли…
– Не знаю, – закидываю ногу за ногу, при этом мучительно хочется поправить член.
А еще больше хочется, чтобы это сделала она. Ртом. – Я еще не решил.
Упырь прав, лишние глаза ни к чему, не повезло тебе, сладкая, что ты все видела. А сладкая вдруг хлопает глазищами и подходит ко мне ближе.
– Не надо, Тимур, – сука, откуда имя мое знает? – пожалуйста. Я отблагодарю.
Я смотрю в ее глаза. Блестят. Соблазняют. Кладут на лопатки. Мгновенно поднимаюсь, оказываюсь напротив, и она вздрагивает.
– Вышли все. Я сказал, нахер пошли!
Толкаю ее к стене, одновременно развожу ногой колени.
Смотрит, не мигая. Странная. Непохожая на других эскортниц.
Облизывает припухшие губы, и я вдруг улавливаю отчетливый запах ванили, сладкий, кремовый. И дурею. От кого, Талер, очнись, это же эскорт! Остановите самолет, я выйду…
– И что ты такого можешь сделать, чего я не могу взять сам? – упираюсь руками по обе стороны от нее в стенку.
– Я… Я вам сына рожу, – вдруг говорит без запинки и смотрит мне в глаза, таращась и силясь не моргать.
Все. Блядь, все. Мой внутренний навигатор сломался, и я смотрю на нее как дурак. Это что вообще такое было? Я все правильно услышал, сына? Я что, блядь, царь Салтан?
Рука сама – клянусь, сама! – ложится ей на бедро и ползет выше, туда, где тот самый треугольник. И мой рот – тоже, блядь, сам! – говорит:
– Хорошо. Давай только сначала я его тебе сделаю.
Она закусывает губу и кивает, подобравшись, а я, совсем потеряв голову, ныряю под юбку и кладу руку на треугольник.
