– Пить…
– Пить надо теплое, я тебе принес чай с малиной, здесь в больнице вечно такое дерьмо…
Чай льется в чашку, я чувствую его аромат. Меня аккуратно приподнимают вместе с подушкой.
– Давай же, пей, он сладкий.
Жадно глотаю восхитительно теплый – не горячий, теплый – чай и благодарно улыбаюсь. Но голубые глаза поверх маски смотрят с жалостью, и мне хочется плакать. Меня не надо жалеть, потому что, когда жалеют, потом не смогут любить. А я собираюсь за него замуж.
– Нн-не… нне… надо…
– Хорошо, я оставлю тебе чай, тут его целый термос.
Попрошу дежурную медсестру, чтобы она помогала тебе пить. Тебе нужно много пить, чтобы выздороветь, – Тим говорит, а я бессильно откидываюсь на подушку.
От чая становится лучше, но мне хочется думать, что это от того, что его принес Тимур. Получилось разлепить веки, и я вижу на тумбочке большие оранжевые апельсины.
– Хочешь апельсин, Доминика?
Я поворачиваю голову на бок, на большее не хватает сил. Сейчас точно не смогу съесть ни кусочка, но смотреть на них приятно, и приятно, что Тимур Талеров, мой будущий муж, заботится обо мне.
– Смотри-ка, живой, – Тим с интересом рассматривает котенка, которого я привезла с собой в больницу. У него пока еще глаза, а не пуговицы. – Как ты его назвала?
– Лаки.
Это мой талисман, его зовут Лаки, потому что он приносит мне удачу. Очень хочется рассказать об этом Тимуру, спросить, почему он больше не приходит к нам, но не могу выговорить так много слов.
– Пора, – скрипит дверь, слышится голос медсестры, – ей пора делать уколы.
– Да, я уже ухожу, – Тим встает, а у меня текут слезы, – выздоравливай, Доминичка.
– Тим… – я их глотаю и сиплю изо всех сил, – за-бери… меня.
– Шшш, – он гладит меня по голове, – тихо, тебе тяжело говорить.
Мне хочется схватить его за руку и просить, плакать. Он может забрать меня, стать опекуном, у нас все мечтают если не о родителях, то хотя бы об опекунах. И Тимур может, он совершеннолетний.
А для меня он единственный во всем мире родной человек, больше нет никого.
– Тим… продолжаю, сцепив зубы, – я тож… тож буду…
– Доминика, я не могу, правда, это не от меня зависит.
Но я все равно договариваю, сделав над собой неимоверное усилие:
– Буду… заботиться…
Он смотрит на меня пристально, изучающе, а потом поправляет одеяло, садит обратно Лаки и быстро выходит из палаты.
– Ой, горе горькое, – качает головой медсестра, глядя на мои слезы.
