Блины все какие-то рваные, кособокие, один на другой не похож. Такое впечатление, что их свора бродячих псов драла, но не догрызла и бросила.
— Смелое решение, — прокомментировал я, указывая на блюдо. — Экспериментируете с формой?
Василиса надулась, как воробей. Тяжко вздохнула, закатывая глаза:
— Ну простите, что не княжеский повар. Вам не угодишь.
Я усмехнулся про себя. И впрямь, негоже разбрасываться едой.
— Кстати, о продуктах, — я вскинул бровь. — Где вы всё это раздобыли?
Старик гордо задрал подбородок:
— Да я тут, барин, с утра пораньше по дворам пробежался, по сусекам поскрёб.
Тут муки попросил, там молочка, яичек. Опять же, вареньем и мёдом малость разжился. Селяне, почитай, сами всё отдали, по доброте душевной.
— И что же, Захар, — протянул я, прищурившись. — Много ль ты с селян стребовал? Поди, с лихвой на неделю вперёд заготовил?
Старик замялся, переминаясь с ноги на ногу. Крякнул смущённо, упираясь взглядом в пол:
— Так это, барин… Селяне вроде как сами отдавали.
Небось прознали, что ночью приключилось. Ну я и не отказывался, грех шанс упускать.
Я нахмурился. Вот ведь проныра! И местные тоже хороши. Мало того, что уже и сплетни разнести успели. Небось половина деревни судачит, что новый воевода лиходеев голыми руками уложил. Так ещё и задобрить меня теперь пытаются. Нет уж, моё расположение за муку и яйца не продаётся.
— Нехорошо это, Захар, — покачал я головой. — Нельзя селян в первый же день обирать. Какой из меня после этого правитель? Держи-ка вот, сбегай, рассчитайся со всеми.
Порывшись в кошеле, я выудил серебряный алтын. Кинул слуге — тот едва поймать успел, от неожиданности вытаращив глаза.
— Что вы, барин! Да где ж я тут разменяю его? У здешних хорошо если медяков на похлёбку хватит. Не меняльная чай лавка.
— Вот и поработай головой, — отрезал я. — Раз сумел по дворам припасов собрать, сумеешь и алтын разбить. Давай, не мешкай. Не маленький, сообразишь что-нибудь. Вон хоть к старосте загляни или к тому, кто у них тут с купцами торгует.
Захар закряхтел, заохал, но спорить не решился. Подхватил алтын и был таков.
Я же повернулся к Василисе. Та стояла насупленная, скрестив руки под грудью. На щеках играл лихорадочный румянец.
Интересно, и долго она ещё намерена простолюдинку изображать? Держу пари, дня два от силы. Уж больно не по нутру ей эта роль, это очевидно.
Я невозмутимо уселся за стол, выжидательно глядя на девушку.
