Он невольно скользнул взглядом от светло-карих глаз к мягкому розовому изгибу губ и гулко сглотнул, заставляя себя вернуться в реальность."
"– Я слушаю, – вскинул брови Кристофер, обескураженный внезапным молчанием, и Теодор открыл рот и тут же закрыл его, кляня себя за слабость, когда разжал хватку на чужих плечах и отступил.
– Ты думаешь, что я не выбью из тебя дерьмо, если ты продолжишь так со мной разговаривать? – через силу процедил он. – Если так, то знай – ты ошибаешься.
Кристофер ни на мгновение не отвел прохладного взгляда и равнодушно повел плечами.
Он и вправду совсем не боялся Теодора. Ну что тот мог ему сделать? Теодор никогда никого не бил, а унижение и насмешки Кристофера вовсе не пугали.
– Буду иметь в виду. Завтра в пять тридцать, не забудь, пожалуйста, – напомнил он, и вся бессильная отчаянная злоба Теодора разбилась о стену его невозмутимости.
Развернувшись, он просто пошел к выходу, оставляя Теодора давиться тем, что он так и не смог сказать.
«Что за чертовщина», – подумал он, прижимая руку к груди, в которой как-то неестественно быстро билось сердце.
Серьезно, что за чертовщину Кристофер с ним творит?
3
– Отвратительно, – прокомментировал Юта.
Он родился в этом городе, его мать вышла замуж за местного юриста и переехала сюда из Осаки, и больше всего Юта ненавидел, когда кто-то пытался начать говорить с ним на ломаном японском или, того хуже, корейском, принимая за туриста, который ни слова не понимает по-английски. «Словно в эту дыру мог бы приехать турист», – фыркал он.
Больше всего он любил театральный кружок, зависать в баре, где иногда наливали алкоголь несовершеннолетним, и Кристофера, с которым они дружили с самых пеленок.
Юта был невысоким – на полголовы ниже Кристофера, который и сам ростом не отличался, – и волосы у него были безнадежно сожжены краской – еще в подростковом возрасте он потратил очень много усилий на то, чтобы вытравить родной черный цвет. Теперь они были собраны в небольшой хвостик, а состригать их Юта категорически отказывался.
Они стояли возле шкафчиков на большом перерыве и смотрели на Теодора, целующегося в другом конце коридора со своей девушкой. Или, правильнее было бы сказать, с одной из своих многочисленных девушек – его видели много с кем, но, как правило, не чаще пары раз. Теодор целовался с таким упоением, будто хотел съесть бедняжку. Так и тянуло пожелать приятного аппетита.
Кристофер вообще не был уверен, что в школе можно творить подобное. Наверное, только если ты Теодор Хейз.
