Если мужчина на самом деле считает меня достойной подобной ставки, почему не сделал этого раньше? Вывод напрашивался сам. Смахнув слезы, я импульсивно напечатала: «Ты всем платишь за секс, Конрад? Или есть какая-то градация? Минет — двадцать тысяч, секс в лифте — пятьдесят…»
Он ничего не ответил, и это взбесило еще больше.
«Твои деньги не имеют никакого значения. Я возьму ровно столько, сколько заслужила ГОЛОВОЙ!»
И затем, немного подумав, быстро напечатала: «Надеюсь, ты уже разобрался с убийцей, потому как через четыре дня истекает срок договора.
И ты меня больше не увидишь».
Снова ответом мне была тишина и полное равнодушие, хотя я четко видела, что сообщения отмечены, как прочитанные.
Спокойно поднявшись с места, я отправилась на кухню, где попила чай с Барбарой, после чего приняла затяжной контрастный душ. Обернувшись в полотенце, включила прохладную воду в умывальнике и нагнулась над ним, хлопая себя по щекам. Говорят, данная процедура продлевает молодость кожи.
Но стоило мне подняться, как сердце едва ли не остановилось от испуга.
Прямо за спиной, опираясь на дверную лутку, стоял Шульц. Пиджак мужчины висел на его запястье, а взгляд был прикован ко мне цепко и крепко.
— Конрад?.. — плотнее закутываясь с полотенце, я выключила воду, но повернуться так и не решилась. Неделю я не видела этого мужчину, и это была самая долгая наша разлука за пять лет. — Что ты тут делаешь?
Он сбросил пиджак на пол и уверенными шагами направился ко мне. Сжав пальцами края мраморной раковины, я перестала дышать, ощущая, как его горячие руки оплетают меня, словно лианы.
Ткнув носом мне в шею, Конрад сделал долгий и протяжный вдох, а после вдруг неожиданно произнес нечто, что вызвало мурашки даже в желудке:
— Я скучал…
Если быть совсем уж честной, без босса рядом я ощущала себя неправильно, будто чего-то не доставало. Но упрямо продолжала держаться, зная, что скоро уйду насовсем. Только вот пока все походило на попытки научиться жить без руки или ноги: возможно, но чертовки сложно. Я скучала по его голосу, наставлениям, редким возможностям поговорить.
Жизнь стала какой-то блеклой, невзрачной, неинтересной.
— Почему тогда ты не звонил? — голос непривычно дрожал, а во рту снова и снова пересыхало. Взгляд никак не удавалось оторвать от рук, нежно и плавно скользящих по коже, поглаживающих ее, сминающих под собой.
— А почему ты не звонила? — бархатно низко шепнул он на ухо, отчего волосы на голове встали дыбом, а комок между ног затянулся в плотный узел.
