Жара адова — градусов под сорок, а то и больше — пот ест глаза, в глотке пересохло — а воды всего одна фляга на целый день. Вокруг — безводная степь, по сути полупустыня; солончаки. Первое же озерце, встреченное на пути, оказалось соленым — потом долго не могли отплеваться. Идешь как по сковородке, на привале просто так на землю не ляжешь — жжет даже сквозь гимнастерку. Раскаленная земля, раскаленное небо. Ветер приносит не прохладу, а зной — горячий, словно из печи, вздымает пыль, сечет кожу песком и мелкими камешками, при вдохе, кажется, обжигает легкие.
Этот суховей старожилы зовут «гобийцем»: потому что дует с юго-запада, от пустыни Гоби.
До границы шли около недели — днем и ночью, с короткими привалами, спали всего часа по три, по четыре — так что под конец марша буквально валились с ног от усталости, засыпали на ходу. По ночам степь будто клокотала танковыми и автомобильными моторами, темноту полосовали лучи фар и прожекторов, — но даже этот лязг, рокот и гул были не в состоянии заглушить топота пехоты.
Днем мела песчаная поземка, вездесущий песок набивался повсюду — в глаза, в еду, в воду. Повезло тем, у кого, как у меня, котелки были немецкие, трофейные, с крышечкой — а наши, открытые и круглые, приходилось прикрывать пилоткой, газетой, а то и просто ладонью, и все равно каша была пополам с песком. Впрочем, от убийственной жары еда не лезла в глотку, не хотелось даже курить — только пить! Жажда душила. Вода — строго по норме.
У редких встречных колодцев выставлена внушительная комендантская охрана. Бесконечные марши слились в нечто, не делимое на день и ночь. Когда наконец дошли до границы — повалились без сил и проспали целые сутки.
А уже на следующее утро весь личный состав бросили на земляные работы. Ископали все окрест — окопы, траншеи, ходы сообщений, землянки, укрытия для машин. Солдаты ворчали — зачем? разве не собираемся наступать? Но тут офицеров вызвали в штаб и устроили головомойку — за разговоры о предстоящей войне.
Было категорически приказано всякую болтовню о наступлении прекратить. Армейская печать запестрела заметками об обороне. Не знаю, удалось ли таким образом усыпить бдительность самураев, но нас это точно не обмануло.
Тем временем в дивизию прибывало пополнение. На призывников 27-го года больно было смотреть — «дети войны», хилые, выросшие на голодных тыловых пайках, кожа да кости.
