– Вот как? И вы не можете до него докричаться? Вам что-нибудь видно в окно?.. У вас есть второй ключ от комнаты? Пожалуй, мне нужно прийти. Ладно, я выхожу, миссис Эллиот.
Констебль медленно повесил трубку на рычаг и потянулся за ботинками и мундиром.
– Готов поспорить, старика просто нет в комнате, – пробурчал он, надевая форму.
Пока Меллалью тяжелой, грузной походкой шагал по деревенской улице, из-за садовых оград и живых изгородей вслед ему поворачивались головы, провожали его любопытными взглядами. При виде полицейского женщины бросались к окнам и посматривали в щели между занавесками или спешили к дверям своих домов, а затем обменивались впечатлениями с соседками: непривычно было наблюдать, как Меллалью куда-то торопится, тем более вечером, да еще в такое время.
Главная улица деревни, покрытая щебнем проселочная дорога, местами тянулась по насыпи, где щебенка сменялась мшистым булыжником. По обочинам расположились ряды строений, в основном мелких домишек. В самом конце дорога расширялась и переходила в небольшую площадь, где выстроились кружком немногочисленные магазины и несколько больших старых домов, степенных, хорошо сохранившихся.
Там же находилась гостиница «Человек смертный», приемная местного врача и деревенский клуб.
Констебль направлялся к последнему из крупных зданий на площади. Палисадника при доме не было, крыльцо выходило прямо на булыжный тротуар. На маленьких цветочных клумбах у передней стены топорщились крохотные зеленые кустики, лишайник и другие растения каменистых почв.
Дом был трехэтажным, с раздвижными окнами на красном кирпичном фасаде. На кремовой, без единого пятнышка парадной двери блестел медный молоток. Все здесь напоминало о благословенной старине, когда строители никуда не спешили, брались за дело основательно и серьезно, а материалы использовали прочные, долговечные. Чуть выше полукруглого окна над дверью значилась дата: «1787»."
"На стене справа от входа желтела большая медная ручка старомодного звонка. Констебль дернул за нее и услышал, как за дверью прозвенел колокольчик.
Меллалью принялся беззвучно насвистывать себе под нос. Взгляд его скользнул по трем медным табличкам, украшавшим дверь. Надпись на первой из них почти стерлась от времени и усердной полировки. Она гласила: «Теодор Уолл, кузнец и коновал». Вторая табличка тоже изрядно пострадала, но буквы на ней читались легко: «Сэмюел Уолл, костоправ». Третья, сравнительно новая, сияла ярче других: «Натаниел Уолл и Мартин Уолл, костоправы».
