Неподалеку от Ктулху в землю ударила еще одна молния, и завертевшаяся вокруг воронки пыль сформировала Нерга – закатную саранчу, ездовое животное погонщика рабов.
– Ты мне нужен.
Ктулху поднялся с земли, подошел к недоуменно хрипящему Нергу и ласково провел ладонью по его панцирным пластинам:
– С возвращением.
Саранча повела головой, один из ее огромных фасеточных глаз уставился на хозяина, а длинные задние лапы нетерпеливо заерзали по черному песку.
– Соскучился… – Ктулху взобрался на спину Нерга, и шипы, которыми заканчивались ноги погонщика рабов, привычно скользнули в щель между панцирными пластинами, добравшись до спрятанного под ними мягкого тела.
– Вперед, саранча! Вперед!!
И Нерг прыгнул, с легкостью преодолев около ста ярдов.
В самом центре Глубокого Бестиария, в той точке, где мраморное небо было максимально удалено от черной пыли, а яростный ветер не так сильно трепал невысокие дюны, мрачно возвышались двадцать башен замка Кадаф, резиденции Азаг-Тота, Великого Господина Гипербореи.
Сейчас пустующей.
Ктулху прекрасно помнил времена, когда острые шпили замка упирались не в мраморное небо Глубокого Бестиария, а блестящими черными иглами тянулись к ослепительному солнцу, горделиво вырисовываясь на фоне причудливых облаков. Времена, когда гиперборейцы в союзе с другими магическими кланами безжалостно крушили Великие Дома, отвоевывая для людей Землю, и слава северных монстров опережала страх, который они внушали.
Ктулху помнил.
А еще погонщик рабов помнил, как этот страх превратился в ненависть, как вчерашние союзники заключили сделку с потрепанными, но все еще могущественными Великими Домами и как рушилась под ударами предателей Гиперборея.
Ктулху помнил поля, усеянные трупами, Азаг-Тота, ведущего в бой последние легионы, и замок, озаренный пламенем многочисленных пожаров.
Ктулху помнил.
Для рассеянного в пыль погонщика рабов не было Времени, и то, что по земному исчислению случилось тысячи лет назад, он помнил так, словно это произошло вчера.
Великий Господин исчез, его верные воины пылью рассеяны по Глубокому Бестиарию, а замок, вечный замок Кадаф, подпирает мраморное небо, не позволяя ему упасть на то, что осталось от Гипербореи.
Ветер в этом месте действительно был слаб, напоминая лишь бледное подобие самого себя. Он не огибал замок, не разбивался о его неприступные стены, а плавно умирал, докатываясь до черного оникса легким, едва уловимым дуновением.
