Здесь можно было бы красиво встряхнуть волосами, но мои длинные волосы остались там же, где и год моей глупой жизни… А потому, играем с тем, что есть. Провожу пальцами по плечам, выгибаюсь немного в пояснице, разворачиваюсь, качнув грудью, прямо смотрю на Вадима.
Он собран, словно тигр перед прыжком, мой Хищник. Вовремя я. Еще чуть-чуть… И не смогла бы танец дотанцевать…
В последний момент останавливается, смотрит на меня, не отрываясь.
Глядя ему в глаза, резко нагибаюсь, стаскиваю спортивки вместе с бельем, отбрасываю прочь и выпрямляюсь.
И замираю, получая невероятный разряд удовольствия в низ живота, где все уже сжимается ритмично и жадно. Просто от взгляда его. Настолько осязаемого, что, кажется, будто он меня уже имеет.
Ради таких вот невероятных взглядов, наверно, и стоит все это делать… И помнить… Потом, когда все закончится.
— Иди сюда, Маша, — шепчет он, произнося мое имя так вкусно, так волнующе, что я не могу противиться.
И не собираюсь. Иду к нему, становлюсь на колени и тянусь к губам.
Сладким, невозможно сладким губам, с остро-возбуждающим послевкусием. Теряя голову, сходя с ума моментально и окончательно. Веду пальцами по плечам точеным, дорвавшись, наконец, до теплой гладкой кожи, отрываюсь от губ, чтоб скользнуть языком по шее, сопя, как возбужденный мини-трактор, втягивая в рот, оставляя следы… И подчиняясь повелительным движениям ладоней, подтаскивающих меня все ближе и ближе.
Вспоминается что-то про защиту, хотя, наверно, уже поздно думать, но…
— Презерватив… — шепчу в губы, Вадим кивает и роется в кармане спортивок.
Там целая лента, бог мой!
Потом буду думать, зачем ему столько с собой таскать, а сейчас…
— Дай я, — надрываю зубами пакетик, раскатываю латекс по ровному члену.
Не удержавшись, провожу пальцами вверх-вниз, Вадим шипит сдавленно:
— Еще раз так сделаешь, и кончу…
— Скорострел? — не могу удержаться от подколки, а Вадим рычит и рывком притягивает к себе:
— Сейчас увидишь, кто из нас скорострел, Арсик!
Происходящее отдает извращением, но от этого еще кайфовей.
Чувствую член прямо у входа и, замерев от удовольствия и волнения, сама насаживаюсь, ощущая каждый сантиметр, каждое мгновение медленного скольжения. До упора вниз.
И это опять больно. Но до того круто, что из меня словно весь воздух выпустили, как из надувной игрушки. Я настолько заполнена, что боль переплавляется в кайф, мы сидим, прижавшись тесно друг к другу, и смотрим глаза в глаза.
В его зрачках, хищно-черных, бездна.
