Ей дали путевку в круиз по Москве-реке с комсомольским активом района. Рано утром отправились. Все одеты строго, никаких джинсов и косметики. Как будто не отдыхать едут — странно даже. За завтраком — политинформация. Обсудили последние политические новости, осудили Америку и израильскую военщину. А потом началось. Даже вспоминать противно. Все упились до чертей и разошлись по каютам. Повсюду слышались пьяные вопли и страстные крики. Хотелось прыгнуть в воду и вплавь добраться наконец до берега. Зоя сидела на палубе и плакала от одиночества и обиды на всех.
И на этих — тоже. Не жизнь, а сплошное разочарование.
Шура
На лето тетка собралась в деревню.
– Устала тут я с вами. И воздухом подышать хочу чистым, а то уже вся мочой провоняла.
Уехала на все лето. У Шуры — отпуск. В школе — каникулы. Директриса разрешила приходить раз в неделю — протереть полы и пыль в учительской.
Шура подолгу сидела у маминой кровати, держала ее за руку. Когда Шура поднималась со стула, мать слабо сжимала ее руку.
Без тетки было хорошо. Просто необыкновенно хорошо. Как будто воздух в квартире стал чище. Шура открывала окна, и в комнаты влетал легкий и белый, как снег, тополиный пух. Шура стояла у окна и, зажмурясь, подставляла лицо теплому и яркому солнцу.
Правда, к вечеру настроение портилось. Приходил с работы Валерик, как всегда, поддатый. Шура кормила его ужином. Он бросал на пол рубашку и носки:
– Постирай.
Шура покорно подбирала все с пола и шла в ванную стирать. Спала она чутко — вдруг мама постучит в стену палкой.
Пару раз за ночь вставала, заходила к ней в комнату.
Но в эту ночь она словно провалилась в сон — так устала за день. Проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Она открыла глаза и увидела пьяного Валерика.
– Чего тебе? — испугалась Шура.
– Того, — пьяно ухмыльнулся он и стащил с Шуры одеяло.
Она вскрикнула, он зажал ей потной ладонью лицо. Наклоняясь к ней и дыша перегаром и какой-то кислятиной, сказал:
– Ори, если хочешь. Стены толстые. А если твое бревно, — он кивнул в сторону маминой комнаты, — услышит, то расстроится, но ничем тебе не поможет.
Бревно, оно и есть бревно. А то удар схватит, отмучается разом. — Он заржал и прижал своими руками Шурины руки.
От вони, боли и всего этого ужаса Шуру затошнило, и у нее закружилась голова. Последнее, о чем она успела подумать: «Господи, какое счастье! Я умираю. Сейчас все мои муки закончатся». И она потеряла сознание.
Таня
Дела у Тани были — хуже некуда.
