Кира с Мишкой даже в тот непростой период почти не ссорились, хотя их бесприютная кочевая жизнь здоровых нервов и настроения не прибавляла – Кира стала часто срываться. Ну скажите на милость, какая женщина, пусть даже исполненная самой жаркой благодарности за приют, даже самая непритязательная и спокойная, выдержит бесконечную круговерть посторонних баб, толпы друзей, бурные сборища и постоянные гулянки и пьянки? Мишка тоже не высыпался, хотя и участие в зябловских загулах почти не принимал: так, посидит с часок – и к себе в «норку», как они называли выделенный щедрым хозяином уголок.
Кира уставала и от бесконечного мытья посуды, уборки кухни и столовой – ну не ждать же домработницу, ей-богу! Принималась опустошать переполненные окурками пепельницы и очищать грязные тарелки – с утра будет невыносимая вонь.
Дальше так было невозможно, надо было что-то предпринимать. Она перестала спать по ночам – мысли терзали, как голодные волки. Деньги, деньги, будь они неладны! Как всегда, все упирается в них! Дурацкая, мерзкая и унизительная субстанция эти деньги.
Но без них никуда… Чужой угол, где они приживалы. Но самое главное – муж без работы. Кира понимала – он пропадает и скоро совсем пропадет.
Наконец не выдержала и твердо сказала:
– Миш, надо устраиваться на работу. Хоть куда – все равно. Иначе ты чокнешься.
Он не обиделся, но страшно смутился и сжался в комок:
– Куда, Кира? Ты же видишь – все мои поиски тщетны, бесплодны.
– Да хотя бы в школу учителем физики – какая разница?
В школу. С его талантом.
Со степенью. После его лаборатории. Еще одно унижение.
Ей было невыносимо жалко Мишку, а что делать? Чувствовала: еще немного – и он свихнется.
В школу взяли – правда, черт-те куда, в Ясенево. Директриса оказалась нормальным человеком, не побоялась взять не учителя, а ученого – тогда это не приветствовалось. Но с учителями была беда – район новый, школы полупустые, мало учеников, не хватает учителей. Ездить из центра до этих хмурых и продуваемых выселок было непросто – автобусы от метро ходили редко.
Она видела, что эта работа не только не ободрила Мишку, но усугубила его транс и тоску – он совсем замкнулся, почти не разговаривал – ни с ней, ни с Зябловым. И на кухню по вечерам не выходил – валялся на диване в «норке» и что-то читал."
"– Увольняйся, – твердила Кира. – Проживем как-нибудь!
Мишка хмыкал и отворачивался к стенке. Молчал. Однажды горестно бросил:
– На что уходит моя жизнь, Кира! На что?
Она увидела его глаза и испугалась.
