Из-за того, что одна шарила по чужим вещам, а другая занималась в ванной маленькими шалостями, не стесняясь присутствия в доме ребенка.
— Откуда вы… — вырывается у Лики, и она быстро прикусывает язык.
— Царевич, тебе бы ток-шоу снимать, с интригами и разоблачениями, — весело комментирует Боярка, жуя сахарную вату, однако теперь он смотрит на Лику с Идой куда менее дружелюбно. Потом заинтересованно уточняет: — А что за шалости?
— Те самые, о которых ты подумал, Бояров, — усмехается Царевичев. — И в кои-то веки угадал.
Мне ужасно не нравится весь этот разговор. Как бы там ни было. ворошить грязное белье Лики с посторонними людьми я не собираюсь.
— Артём, я хочу уйти, — напряженно говорю я.
— Конечно, Катя. Секунду… — Царевичев сощуривается, окидывая тяжёлым взглядом обеих притихших сестер, и угрожающе-веско роняет: — Не докучайте больше своей… сестре. Церемониться с вами никто не будет Я понятно выражаюсь?
— Понятно, — с лёгким заиканием выдавливает из себя Лика, а Ида потрясённо молчит, как будто воды в рот набрала.
Царевичев разворачивает мою застывшую от напряжения фигуру и направляет в сторону своего внедорожника. С каждым шагом, отделяющим меня от живого напоминания о прошлой жизни, на сердце становится легче.
Пока Царевичев выруливает на проспект, я слышу, как Боярка громко хмыкает и говорит Лике:
— М-да. — Нехорошо шалить в ванной при детях-то! Вот, лучше сладенького поешь. Круглее будешь.
Я бросаю последний взгляд на сестер и вижу, как Боярка вручает оторопевшей Лике палочку с надкушенной сахарной ватой.
А затем с беспечным видом исчезает в дверях элитной сауны.
Некоторое время мы с Царевичевым едем обратно в особняк молча. Он хмурится, барабаня пальцами по рулю внедорожника.
— Как соседка могла узнать насчёт того, что Ида лазила по моим вещам. — говорю я наконец озадаченно. — И вообще зачем она твоим людям рассказала об этом?
На лице Царевичева появляется тень самоуверенной усмешки.
— Мои люди умеют задавать нужные вопросы. И мотивировать заодно, — он намекающе трёт подушечками пальцев друг о друга, и до меня мгновенно доходит смысл этого жеста.
— И много ей заплатили за сведения?
— Достаточно, чтобы я был в курсе того, как ты жила до нашего знакомства.
Мне становится не по себе. Та ужасная жизнь — даже не жизнь, а ежедневное выживание, — никак не хотела оставлять меня, постоянно напоминала о себе. И то, что Царевичев так основательно покопался в ней, меня изрядно конфузило.
— А насчёт того, как она узнала… — продолжает босс.
