Примерно о том же она думала, когда не рискнула рассказывать Гидеону о родстве обслуживающего персонала между собой.
Подтянула колени к подбородку и обвила их руками, уставилась на спокойную гладь озера.
* * *
Амелия сама не могла бы сказать, как так вышло. Она по-прежнему сидела на покрывале, корзина оказалась отставлена в сторону, пустые бокалы брошены неподалеку на мягкую траву, а Монтегрейн лежал на спине, головой на ее коленях. Мэл распустила шнурок и теперь перебирала пальцами его волосы. Рэймер щурился, словно большой довольный кот, да еще и закинул голень одной ноги на колено другой — поза, которую до начала лечения он не мог принять целых пять лет.
Тень от листвы скользила по его лицу.
Амелии было хорошо и спокойно. Она улыбалась и думала, что Монтегрейн все же слукавил, когда сказал, что не собирается приручать ее, словно какую-нибудь лошадь или собаку. Может, он и не приручал, но приучал совершенно точно — к себе, к своему телу и прикосновениям к нему. Однако приучал мягко и без давления, и создавалось впечатление, будто все происходило само собой.
— О чем ты думаешь? — Он запрокинул голову, вглядываясь в ее задумчивое лицо.
— Честно?
Никогда прежде и никому она не задала бы подобный вопрос. И не сказала бы то, что сказала затем.
Монтегрейн усмехнулся.
— Уж сделай милость.
Мэл улыбнулась и не стала лгать:
— О себе, о тебе, о нас. О том, что происходит, и почему я не могу это остановить.
По мере того, как она говорила, его брови поднимались все выше.
— Ты хочешь это остановить? — спросил, наконец, поймав ее взгляд. Его тело было все ещё расслаблено, губы улыбались, а вот глаза — нет, взгляд сделался серьезным, пристальным.
Амелия покачала головой и провела кончиком пальца по выделившимся на его лбу морщинкам, будто бы могла стереть их одним прикосновением и одновременно понимая, что и правда совершенно не боится и уже даже не смущается касаться другого человека.
— Не хочу, — призналась, словно в холодную воду прыгнула. — Совсем не хочу.
К чему бы это ни привело. Такой живой она чувствовала себя впервые за пятнадцать лет.
Взгляд Монтегрейна потеплел.
— И я не хочу. — Он перехватил руку Мэл и поднес к губам, поцеловал тыльную сторону ладони, отчего ее тело откликнулось миллионом мурашек. — Мне с тобой хорошо.
А от этого признания сердце и вовсе зашлось. Эти слова были важнее, значимее, чем все заверения в любви, которыми Эйдан щедро пичкал свою молоденькую жену в первые годы брака.
