Настолько доброжелательно, что это совершенно не вязалось с ее серьезным, даже тяжелым взглядом.
— Конечно, — кивнула Амелия.
Монтегрейн глянул на нее с сомнением, но не препятствовал.
— Я подожду в экипаже, — сообщил и похромал к воротам.
* * *"
"Соскучившихся по ней девочек обижать не хотелось. Поэтому пришлось неспешно прощаться, обнимать младших и Зои, наравне с малышами потянувшуюся за лаской, а только потом уходить. Хотя было одно желание — выбежать, хлопнув воротами так, чтобы затряслась вся ограда.
Скулы сводило. То ли из-за долгой фальшивой улыбки, то ли из-за крепко сжатых челюстей.
«Дорогая моя, — так и звенел в голове голос матери-настоятельницы, — ты же понимаешь, какой страшный грех совершила перед богами, вступив в новый брак, не выждав положенный траур по предыдущему супругу? Грех! Страшнейший грех! Если не искупить его, ты будешь гореть в аду после смерти. Каждый вечер ты должна возносить молитву покаяния и стоять на горохе, поститься…»
Делать то и то, молить о пощаде и каяться, а потом, должно быть, стукнуться несколько раз об пол лбом.
Амелия не дослушала, сказала, что супруг не может так долго ее ждать и, не прощаясь, покинула келью, в которой состоялась беседа.
Грех перед богами — ну надо же! Гореть в аду после смерти… А где были эти боги, когда она жила в аду столько лет? Терпя издевательства Эйдана, Мэл, получается, была чиста перед богами, а теперь вдруг превратилась в грешницу?
Она никогда не рассказывала матери Верее всю правду о своей семейной жизни.
Та больше подозревала, чем знала наверняка. Однако однажды высказалась, что, если муж «поколачивает» жену, это испытание. А испытание — дело богоугодное…
К черту!
Прикрыв за собой створку ворот, Мэл практически бегом бросилась к экипажу.
Как жаль, что теперь никак нельзя сюда больше не приезжать. Девочки ни в чем не виноваты, они будут ждать…
Заметив приближение Амелии, Оливер ловко спрыгнул с козел и распахнул перед ней дверцу. У нее не было сил даже поблагодарить — ограничилась кивком, подхватила юбки и быстро забралась в экипаж.
Хотелось что-нибудь разбить. Или выйти в поле и кричать, пока не охрипнет голос. Или…
— Что случилось?
Амелия вскинула голову, но Монтегрейн смотрел не на нее. Вернее, на нее, но не в лицо, а на лежащие на коленях кисти рук, сжатые до белизны костяшек.
Сделав над собой усилие, Мэл медленно разжала кулаки. На ладонях остались следы от впившихся в кожу ногтей.
— Что. Она. Вам.
