В обычной тюрьме, сидя в одиночке, узник имеет право передвигаться, а здесь же все без исключения висели на цепях, прикованные к стене. Через цепи из пленников выкачивалась мана, с помощью которой запитывалось освещение и защитные артефакты. Своеобразная человеческая ферма, если хотите. Ну, а что? Должен же быть прок от заключённых.
Под потолком тут и там горели красные лампочки видеокамер, ведущих трансляцию пустых коридоров. Здесь не было гвардейцев, да и зачем они? На нижнем уровне узники так истощены, что едва могут разговаривать.
Да, им не давали умереть и кормили. Но кормили так, чтобы пленники продолжали оставаться на грани жизни и смерти и страдали, страдали, бесконечно страдали, сгорая в агонии!
Одиночные камеры сделали звукоизолированными, чтобы заключённый остался наедине со своей болью и сожалениями. Чтобы он сходил с ума от одиночества и осознания того, что никто не спасёт, и никто не разделит его страдания. Около одной из таких камер и остановился Иван Васильевич, насвистывая под нос песню:
— Не вешать нос, простолюдины! Для вас же жизнь всегда плоха.
Вы для меня — словно блоха. Имперский род и Родина едины, — промурлыкал Император и приложил ладонь к считывателю камеры.
Послышался писк и дверь открылась. На цепях висел избитый до полусмерти барон Архаров. Левый глаз заплыл, губа, брови, переносица рассечены, но на чёртовой морде — самодовольная улыбка.
— Узурпатор пожаловал? — усмехнулся Архаров и закашлялся, от чего цепи жалобно зазвенели, ведь на них висели сто двадцать килограммов чистейшей мышечной массы.
— Отребье, — хмыкнул Император и хлопнул в ладоши. Из тени вышел полутораметровый коротышка со свёртком инструментов. — Приступай, — велел Иван Васильевич и привалился спиной к стене.
Пыточных дел мастер был глух, а ещё нем. Ему давно прокололи барабанные перепонки и отрезали язык. Всё, что он мог, это жить жизнью похотливого животного и причинять боль другим.
Коротышка увидел позу Императора, которая давала разрешение работать, ударил пятками друг о друга и, подняв ногу параллельно полу, вошел в камеру.
Карлик вечно корчил из себя гвардейца, вот и пытался ходить строевым шагом. Это забавляло императора. Ничтожество корчит из себя того кем не является и никогда не станет.
Прямо на полу он расстелил свёрток и вытащил из него сперва заострённый крюк, потом скальпель, иглу, пилу и кучу прочих инструментов. Он смотрел на железяку, потом на Архарова, качал головой и брал новый пыточный инструмент.
