Из носа, из угла рта стекали у него ручейки темной густой крови, ползли черными размазанными потеками по сорочке и лацканам серого пиджака. Он попытался встать на четвереньки, оперся на руки, но опять упал, и на яично-желтый дубовый паркет сразу натекла бурая липкая лужица. Минька досадливо потряс башкой, взял профессора за тощие лодыжки и проволок его маленько по полу – через лужицу, похожую на вырванную подкладку из калоши, которой он так ловко вмазал Лурье по его еврейской морде.
И приговаривал, бурчал сердито:
– Что ж ты мне пол здесь грязнишь… ты так мне весь паркет изгваздаешь… Потом крепко взял за ворот, поднял, потряс немного в воздухе и рывком, одним ловким швырком перекинул на привинченную в углу кабинета табуретку. То ли старик был в обмороке, то ли сковало его ужасное оцепенение, но во всем его облике – окаменелости позы, залитой кровью бородке, смеженных веках – было что-то обреченно-петушиное.
Пропащее. АУДИ,ВИДЕ, СИЛЕ. Минька Рюмин, пыхтя, немного утомившись от физической работы, взгромоздился обратно за стол, и я видел, что он очень доволен эффектно разыгранным дебютом. Мы молчали, и слабые всхлипывания, соплекровное сипение старика сливались с любострастным нежным пением грузинских сестричек. Потом Лурье мучительным усилием приоткрыл неподъемно тяжелые веки и сказал неуверенно, как в бреду:
– У меня есть два ордена Ленина… Почему он это сказал? Может, он хотел поменять их на Минькину медаль «За боевые заслуги»? Не знаю.
А Минька и думать не хотел. И меняться не собирался, он ведь знал, что скоро свои ордена отхватит.
– Не есть, а были надо говорить, – рассмеялся Минька над стариковской глупостью. – Мы их уже изъяли при обыске.
Родина за заслуги дает, а за предательство – отбирает. И нечего здесь фигурировать былыми заслугами…
Минька – Родина. Мы – это и есть Родина. Калинин дал, Минька взял.
– А в чем меня обвиняют? – сникло, шепеляво спросил Лурье. -Во вредительской деятельности. Не хотите покаяться? Чистосердечно? – Покаяться? Чистосердечно? – испуганно развел руками Лурье. – Я ведь врач.
