– Маршевый шаг в колонне – один метр, это, значит, расстояние между шеренгами. Если будем считать отряды по пять тысяч человек – это километровой длины колонна. На ее охрану нужно конвойный взвод.
Значит, нам надо перегнать к местам погрузки в вагоны этапные марши длиной четыреста километров. И четыре дивизии конвоя. Ну, тут есть специалист Министерства путей сообщения, он подскажет, сколько нам понадобится вагонов.
Я думаю, если взять обычный телятник на сорок человек, ну, туда можно набить человек восемьдесят по крайней мере.
Конечно, без вещей. Скорость движения предстоит… Дальше шлибесконечные математические выкладки.
Специалист-путеец в форме генерала железнодорожных войск затеял с ним спор.
Походя выяснилось, что в нашем традиционном бардаке не решен вопрос, куда все-таки повезем: на полуостров Таймыр – предварительно намеченную базу расселения, или в конец Сибири Биробиджан. Если далеко на Восток – в Биробиджан, то ехать почти в три раза дальше, но железнодорожное сообщение позволит их компактнее депортировать.
Поэтому после долгого обсуждения было решено предложить правительству сделать центром сосредоточения Биробиджан, там у них существует какая-то их опереточная государственность, там их удобнее будет складировать. Игнатьев прекратил спор, задав вопрос по существу:
– Мне надо входить к товарищу Сталину с вопросом: как быть с евреями-половинками? У кого, значит, только отец или мать евреи? Возник горячий спор.
Минька Рюмин категорически настаивал на переселении всех, в ком есть еврейская кровь, без исключения. – Полумер для полужидков признавать не будем, – пошутил он категорически. Игнатьев задумчиво спросил:
– Ну, а как быть с семьями? У кого муж или жена – того, это самое? Минька решительно рубанул:
– Или пусть отказываются, или нехай едут с ними. Но если отказываются, то только через всеобщее оповещение, чтобы никаких недомолвок тут не было
*** Генерал Балясный, посовещавшись на месте с мордоворотом из конвойных войск, попросил по крайней мере два месяца на подготовку операции.
– К середине марта будем готовы, – заверил он. Лютостанский, давно тосковавший от невозможности встрять в разговор – тут ему не по чину было разговаривать, – в конце концов все-таки не удержался и тонким голосом спросил:
– А как быть с Левитаном? Все на мгновение остановились и удивленно повернулись к нему. – А что? – спросил Игнатьев.
