Он подтолкнул меня к столику, а сам повернулся к стойке:"
"– Много кофе и коньяк!… Алчно глотнул я из фужера золотисто-желтую жидкость, и сердце, будто от валерьянки, впитало счастливый жизненный импульс: оно дернулось, стукнуло, забилось, оно начало колотиться, разбивая объявшую его ледяную корку. Я сидел в тепле, в тишине, в коньячной сумери, ощущал, как утекает из меня холод, и хотел только одного: чтоб исчез Магнуст и я остался здесь один. Но Магнуст не мог никуда исчезнуть, он, видимо, будет жить со мной всегда.
– Вспоминайте! – говорил он время от времени. – Вспоминайте, вам есть о чем вспомнить. Он повторял это как заклинание. И я, ненавидя его и стараясь сопротивляться, все равно вспоминал. Я поднимал свою память, тяжелую, зло огрызающуюся, как зимнего медведя из берлоги. Я не хотел, чтобы эти воспоминания возвращались ко мне, но они назойливо роились, подступали яркими, совсем не потускневшими картинами прошлого, которое, я надеялся, истаяло навсегда. В буфет ввалилась большая группа наших бессмертных зодчих с гостями иностранцами, не то голландцами, не то шведами.
Хохот, шутки, громкий говор, хлопанье по спинам.
Наши вкручивали им арапа о необходимости сотрудничества для укрепления творческих и культурных связей, а иностранцы, как гуси, блекотали в ответ:
«0– ла-ла-ла-го-то-ла-ла-ла…» Буфетчица включила стоящий на стойке радиоприемник, и казенный дикторский голос радостно сообщил, что сейчас будет транслироваться концерт образцово-показательного оркестра комендатуры Московского Кремля и Ансамбля песни и пляски конвойных войск МВД.
Я поднял тяжелую голову, посмотрел Магнусту в лицо и сказал ему искренне, от всего сердца:
– Зря ты радуешься, дорогой мой зятек, Магнуст Теодорович! Нет у тебя никакой победы. Хойтэ принадлежит вам, а Морген – нам. Всю жизнь вы, иностранная гультепа, будете веселиться под музыку ансамбля конвойных войск.
Покачал головой Магнуст:
– Не всегда. Поэтому я и хочу от вас правды. – На кой она тебе? – развел я руками. – Эта правда теперь уже не страшна, а смешна.
– Вот и посмеемся вместе, – сказал вежливо Магнуст, и я пригубил еще один фужер. Пролетела стопка-душегреечка. Сладкая горячая волна подтопила ледник, в который я вмерз, мне очень хотелось спать. Но Магнуст въедливо спросил:
– Это совещание в Сухановке было до официального сообщения госбезопасности о врачах-отравителях? Или после? – До. До сообщения, – кивнул я. – Дня за три-четыре. На этом совещании было принято решение ускорить всю акцию на два месяца.
