А Людка почувствовала, наверное, это во сне, проснулась и, не открывая глаз, просительно-быстро сказала:
– Солдатик, женись на мне – тебе хорошо со мной будет… Я только тебя любить буду… Я поцеловал ее в закрытые глаза и со смешком шепнул:
– Я тебе не нужен… Я тебя через год за маршала выдам замуж… – Маршалы старые… – Через год будут другие маршалы… Новые…
Молодые… Она куснула меня легонько за мочку и спросила:
– А на кой я молодому маршалу сдалась? Я прижал ее к себе:
– Если будешь меня слушать, через год маршалы будут считать за честь тебе руку поцеловать…
ГЛАВА 21
МАРТОВСКИЕ АИДЫ
Аллея превратилась в снежно-водяное месиво, и я чувствовал, как леденеют промокшие ноги, отнимаются пальцы, стынут и не гнутся колени, как холод поднимается в живот, в сердце, как он заливает меня полностью, вызывая не ознобную дрожь, а спокойное ледяное окостенение.
Это не мартовская талая жижа замораживала меня – это студеные плывуны времени вырывались из глубины и волокли меня по каменистому руслу воспоминаний, чтобы влиться в их проклятущую кольцевую реку времени.
В конце дорожки темнел причал – Дом творчества архитекторов, старинная дворянская усадьба, обезображенная модерновой реставрацией. Да, именно здесь, по этой аллее мы прогуливались с Людкой Ковшук, которую я инструктировал перед большим совещанием с участием нашего незабвенного министра тов. Игнатьева С. Д. «S. D.» Это был прогон, генеральная репетиция предстоящег спектакля, и собрали на это совещание всех участников представления, всю труппу, всех занятых в постановке.
А Магнуст легонечко подталкивал меня локтем в бок:
– Вспоминайте, вспоминайте… Вам есть о чем вспомнить… Да, мне есть о чем вспомнить. Но только вспоминать неохота. И я сказал ему дрожащими от стужи и напряжения губами:
– Не могу…
Замерз… У меня нет сил… Магнуст коротко, зло хохотнул:
– Это мы сейчас поправим. Мы вошли в вестибюль Дома творчества, и, судя по тому, как он уверенно здесь расхаживал и люди почему-то с ним здоровались, он, видимо, был здесь не впервой.
Он вел себя уверенно – спокойно, решительно – нагло – свой человек! Правду сказать, эта железная сионистская морда везде вела себя очень уверенно. Они ведь у нас везде свои люди. В гардеробе на вешалке болтались висельниками несколько шуб. Я бросил на деревянный прилавок свою куртку и, дрожа и теснясь озябшим сердцем, пошел за Магнустом, который растворил большую стеклянную дверь и направился в буфет. Здесь был красно-черный полумрак, тепло, пахло жизнью.
