– ухмыляющийся Минька, посреди кабинета – Коган, вынужденный теперь вертеться на две стороны, и в противоположном углу, который, надо полагать, Когану казался черным, – мы, то есть я и некогда похожий на Троцкого Разъебаум, загримированный теперь Трефняком под театральную маску страдания. -…И еще какие доказательства! – сказал Минька, и Коган повернулся к нему. – Что же это за доказательства, позвольте полюбопытствовать? – спросил он, утратив интерес ко мне. – Вот они, эти доказательства… – сказал я по-прежнему тихо, и Коган резко обернулся ко мне.
А я сложил вместе ладони, растопырив пальцы, и этими вялыми разжатыми пальцами постучал Розенбаума по черепу, и в кабинете раздался сухой костяной треск:
– Вот здесь полно доказательств вашей преступной деятельности… Коган молчал мгновение, и тайный злой гонор пересилил в нем страх, высокомерие брызнуло из него, как сок из спелого арбуза:
– Вы… вы… вы стучите по голове врача… своими… своими руками… врача, который спас от страданий и смерчи тысячи больных… Минька глубоко заметил:"
"– Ха! Спас! Спасители хреновы! Чего жид не сделает, чтобы замаскировать преступные планы… Коган рванулся в его сторону, выкрикнул хрипло:
– Какие планы? О чем вы говорите?… Где же я нахожусь, Боже мой?! – Вы находитесь в Следственной части Министерства государственной безопасности СССР, – степенно сказал Минька, – которому стали известны ваши планы уничтожения руководящих советских кадров во главе с Иосифом Виссарионовичем Сталиным.
И этот вот вонючий Разъебаум уже рассказал нам о совместных с вами делишках… Коган горько покачал голоной:
– Доктор Розенбаум – мой ученик Ничего он не мог вам сказать обо мне плохого. Ученик не может оклеветать учителя, не может признать его злодеем… – Ой ли? – подал голос я, и Коган снова развернулся, и с каждым таким поворотом он дотрачивал остатки уверенности.
– Неужели не может? – озабоченно интересовался я. – А вот эта газетка вам ничего не напоминает? И протянул ему старую, уже изжелтевшую от времени «Правду», а Коган стремительно выкинул вперед руки, отталкивая от себя волглый газетный лист, будто я совал ему в белые профессорские ладошки зловонную жабу. – Без очков, наверное, не рассмотрите? – спросил я предупредительно.
