Когда мы вошли в кабинет, он ласково гудел в трубку:
– …Ты усе плутуешь, плутоука?… А в углу, на привинченном к полу табурете, были сложены остатки доцента Розенбаума. Он был по-прежнему не похож на товарища Молотова, но и на Троцкого теперь мало походил. Он вообще на человека очень мало смахивал."
"Дело ведь не в синяках на роже и не в розовых, как свежая телятина, ссадинах, и не в сочащейся из уха черной кровяной струйке, – у Розенбаума был вид не избитого, а размозженного человека.
Будто Трефняк сбросил его из окна шестого этажа, а не просто обработал кулаками. И белое, словно крупчаткой присыпанное лицо Когана от одного вида Розенбаума стало густо сереть, наливаться темнотой. Коган был с воли, он еще не знал, что тут человека очень быстро втряхивают в роль, как водолаза в скафандр. Это Минька, конечно, здорово придумал – посадить в углу слабо сопящего, икающего, немого от боли и страха Розенбаума.
Потому что, перешагнув порог, Коган вкопанно замер на месте, вперился в своего любимца умника, и воздух вокруг него сгустился, задрожал, марево тоски и безнадежности заволокло его на тот миг, пока Минька еле заметным жестом вышвырнул из своего кресла Трефняка, чинно расселся и предложил:
– Ну-с, присаживайтесь, бывший академик… Коган с трудом оторвал взгляд от сипло дышащего, трясущегося, убитого Розенбаума, твердо пропечатав пять шагов, рывком сел на стул и пронзительным нахальным голосом сказал:
– Позвольте вам заметить, что академик – это навсегда.
Это пожизненное звание. Минька тонко засмеялся:
– Навсегда? А когда жизнь заканчивается?…
Коган сглотнул тяжелый ком – я чувствовал, как горька его слюна, – и спросил своим высоким, треснувшим голосом:
– Вы намекаете, что собираетесь убить меня? – Я это не исключаю! – откровенно захохотал Минька.
От удовольствия и нетерпения он все время сучил правой ногой, мелко и часто дрыгал ею – «черта нянчил». А Коган сухо пожевал губами, деловито спросил:
– В таком случае я бы хотел узнать, в чем меня обвиняют?
– Вот это – пожалуйста! – серьезно и душевно заверил Минька.
