И думал, что именно так и сделал. Чего я не ожидал, что она окажется хитрее и найдёт самое слабое место моей жены.
32
— Что же она ей пообещала? — внутренне сжалась Ирка, не ожидая ничего хорошего.
— Что выносит нашего ребёнка, — выдохнул Борис Викторович. — И жена отдала ей свои яйцеклетки, которые сдавала ещё до химиотерапии. Я узнал об этом накануне её смерти. Пытался оспорить права другой женщины на биологический материал жены. Но наши законы не совершенны: юридически это теперь её яйцеклетки. Ничего у меня не вышло.
— Так она беременна вашим с женой ре… — Ирка округлила глаза, но Воскресенский остановил её рукой, давая понять, что нужно дослушать.
— Я не смог забрать и даже не знаю, где она их хранит. Было пять соломин по три-пять яйцеклеток в каждой. Четыре соломины уже разморозили, в каждой выжило всего по одной яйцеклетке. Четыре эмбриона, четыре подсадки. Два выкидыша, одна замершая беременность, когда плод пришлось удалить, и предпоследний, четвёртый эмбрион тоже не прижился. У меня остался один шанс.
Одна соломина и последняя попытка.
— Простите, я не очень понимаю, раз четвёртый эмбрион тоже не прижился, значит, она не беременна?
— Она думает, что я этого не знаю, а я поддерживаю её иллюзию.
— Но зачем в принципе вашей нынешней жене чужие яйцеклетки?
— Потому что своих детей у неё быть не может, но выносить ребёнка теоретически она могла бы. В чём, честно говоря, я уже сомневаюсь, несмотря на уверения врачей.
— Так они, выходит, поменялись? Ольга вашей жене — костный мозг, ваша жена ей — яйцеклетки.
— Выходит, — коротко кивнул Воскресенский. — О чём и как они договаривались, я не знаю.
— Но она ведь может оплодотворить яйцеклетку вашей жены и другим донором спермы?
— Поэтому я на ней и женился. Но всё так чертовски запуталось. И тянется уже столько лет.
«Или другая женщина могла бы выносить их с женой ребёнка, если у него будет её яйцеклетка. Тогда он избавится от этой, хитрой, жадной и расчётливой твари. Чёрт, вот чего он хочет! Вот чего она так боится», — стояла с открытым ртом Ирка.
— Почему вы не рассказали Вадиму, как есть? — очнулась она. — Неужели он бы не понял?
— Когда? В десять лет? В пятнадцать? После смерти матери? Родители разве имеют право обсуждать свои проблемы деторождения с ребёнком?
— Но он уже давно вырос."
"— Именно на это я и надеялся. Поэтому позвал, чтобы переписать на него дом. В надежде, что мы наконец, найдём общий язык, что сумеем поговорить. Что он меня услышит, поймёт, простит в конце концов.
