Сейчас я казалась себе такой маленько и незначительной песчинкой, которую затянуло в воронку ее собственной глупости и бессилия.
– Даная, послушайте, – Ольга Константиновна сунула мне в руки тяжелый стакан, до краев наполненный водой. Я жадно присосалась к подношению, больно ударившись зубами о край посудины. Осушила ее в два глотка и уже более осмысленно посмотрела на свою собеседницу. Лешка сидел на диване рядом и рассматривал узор на ковре, лежащем на полу. – Из вас выйдет прекрасная мать, когда-нибудь.
А Лешка…
– Леша мой ребенок, – пролепетала я, – пожалуйста. Не отбирайте его у меня.
– Он не был вашим никогда, – мягко улыбнулась Горгона, взяв меня за руку. Черт, да не нужно мне ее участие. У меня мир рухнул, а эта женщина доламывает развалины, топчет своими дешевыми туфельками.
– Это я виноват, – снова хлюпнул носом Лешка. – Данька, я как лучше хотел. Ты мне помогла, я решил тебе добро вернуть. Думал, помогу тебе с работой, а потом расскажу правду, ты уйдешь и все. А не смог.
Не смог, потому что размечтался. Мне показалось у нас семья настоящая. У меня такой никогда не было.
– Подожди, я не понимаю, – прохрипела я, глядя на моего мальчика, блестящего, полными слез, глазенками.
– Даная, я троюродная сестра Ларисы. Я настоящий опекун Лешки, – голос Ольги Константиновны дрогнул. – Мы очень дружны были. И она, перед тем как… – замялась эта странная женщина, пытаясь проглотить свою боль, – уйти. Ее последней волей было, чтобы Леша с отцом познакомился.
Мы не ожидали, что все так далеко зайдет. Я дура, конечно, повелась на этот идиотизм. Просто Леша, впервые после потери, казался счастливым. А тут и дед его заболел. Я на работе живу. Подумала, что…
– Вы больная? Господи, он же мальчик. Не игрушка, не собачка, не котенок. Он просто маленький несчастный ребенок, – мой шепот превратился в истеричный крик. – Играть судьбой маленького человечка бессердечно. Вы отправили его к незнакомому человеку? А вдруг он бы его просто не принял, вы об этом думали? А если бы…
– В метрике Лехи прочерк, – скривилась Горгона, выслушав мою истерику с каменным лицом.
– Ларка всю жизнь ждала. Целую жизнь, в которой кроме боли не было ничего. Под конец она перестала глотать, двигаться, самостоятельно испражняться. Но мозг у нее работал на зависть многим. И единственным ее желанием было, чтобы ее сын был счастлив. Она то точно знала Боярцева, как никто. Не вам меня судить, Даная. Я исполнила волю сестры.
