– Вот в старые времена без полумер обходились… – заскрипела было ведьма Мэри, но поймала мой взгляд и замолчала. Зато Надя отдернула от Ростка руку и обтерла о платье.
– Ты ведь его держала? – зачем-то спросила Эрнеста, будто не видела весь процесс своими глазами. – Но тогда…
Она повернулась ко мне.
– Понял, – сказал я. – Вы не можете ничего сделать.
Эрнеста покачала головой:
– Мне жаль, сеньор. Очень жаль. Мы хотели помочь. Мы… мы любим жизнь.
Я посмотрел на зал. На две сотни старух, закутанных в магический грим, спрятанных в обворожительные обличья, притворяющихся красавицами, которыми они некогда были или никогда не были.
Добрые и злые – они действительно любили жизнь. Во всех ее проявлениях. Они совершали чудовищные злодеяния из этой самой любви к жизни. Они творили разврат и непотребства, препарировали младенцев и совокуплялись с животными, травили скот и высасывали материнское молоко, запрыгивали ночами на одиноких путников и заставляли тех скакать по лугам и бегать по дорогам. Они были безумны чуть менее, чем мартовские зайцы.
Они были сутью матери-природы, самой Земли – природа тоже безжалостна и беспощадна, похотлива и глумлива, кровожадна и коварна.
Они были ведьмы. Наивные и жестокие, как дети, загнанные в ловушки старушечьих тел. Не бывает мужского аналога ведьм, ведьмак из сказок – это совсем, совсем другое. Чтобы быть ведьмой, надо уметь давать жизнь. Иначе не обретешь потребную легкость в ее отнятии.
– А уж мне-то как жаль, – сказал я. – Вы не переживайте, дамы. Мы что-нибудь придумаем.
Надя вернулась ко мне, я обнял дочь.
– Извини, папа, – прошептала она. – Я глупо выглядела, да?
– Не глупо, но смешно, – ответил я.
– Это ты так заменил слово «мерзко», – сказала Надя. – Я поняла.
Эрнеста позвенела ложечкой о бокал – в тишине звук был тревожен, будто ночной телефонный звонок.
– Можем ли мы еще что-то для вас сделать, сеньор Городецкий? – спросила она. – Мы можем частично снять защиту, чтобы вы смогли открыть портал отсюда…
– Уже гоните? – спросил я. Протянул руку, представил тень от руки на столе… она же должна быть, верно? Тень от хрустальных люстр, и не важно, что я ее не вижу.
Она есть. Тень моих пальцев, уходящих в сумрак…
– Нет, но… – слегка растерянно сказала Эрнеста, глядя на мою руку.
Я пошевелил пальцами, ощутил на их кончиках холод сумрака.
– Папа, что ты делаешь? – спросила Надя шепотом.
– Если вдруг раздался стук, – сказал я, шевеля пальцами, – не пугайся, это глюк!
– При чем здесь Глюк? – спросила Надя.