Спит он или не спит? И понял, что не спит, а лишь делает вид, будто спит, а сам прислушивается к разговору. Раздабаров внутренне усмехнулся, на душе у него потеплело.
— Почему не сплю? — переспросил человечек. — Да как-то так… Не спится… А потому дай, думаю, познакомлюсь с новыми людьми. Заодно и время скоротаю до утра."
"— Его звать Угрюмый, — кивнул Раздабаров на Лыкова. — Я откликаюсь на Музыканта.
— О, музыкант! — преувеличенно бодрым тоном произнес человечек. — Стало быть, специалист по чужим карманам!
— Не угадал, — усмехнулся Раздабаров.
— Просто музыкант. Играть я умею на разных инструментах. Оттого и Музыкант.
— Ну, а в смысле масти? — осторожно спросил незнакомец.
— Фармазон, — ответил Игнат и зевнул.
— А он? — Человек указал на неподвижно лежащего Лыкова.
— Вот когда он проснется и ты увидишь его во всей красе, тогда тебе станет понятна и его масть, — ответил Игнат. — А я говорю только за себя.
— Все ясно, — поспешно отозвался незнакомец. — Оно конечно — каждый в ответе за себя самого.
Тут такое дело… — Он помолчал, поерзал на нарах и сказал: — А ты вот что… Утром, как выпадет свободное время, подойдите с приятелем вон туда… В самый дальний конец барака. Спросите Подкову.
— Подойдем, — с нарочитым равнодушием произнес Раздабаров.
— Ну, тогда я пойду, — засуетился незнакомец. — А то что-то меня потянуло в сон.
Раздабаров ничего не ответил, и человек ушел.
— Все слышал? — спросил Раздабаров у Лыкова. — С нами желает познакомиться некто Подкова.
Должно быть, здешний властитель и вершитель судеб. Так сказать, паук, который держит в лапах все нити. Хм, Подкова… Вообще-то очень милое прозвище. Веет от него чем-то таким домашним и уютным. Прямо-таки из лагеря хочется убежать, услышав такое прозвище!
Лыков ничего не сказал, повернулся на другой бок и вскоре опять уснул.
* * *Кончилась ночь, наступило утро. После подъема и завтрака тем заключенным, которые прибыли ночью, велено было вернуться в барак. На работу их не повели — предстояло выполнить формальности.
Барак понемногу пустел. По проходу, вдоль нар и между нарами шныряли уборщики, изредка туда и обратно проходили какие-то заключенные. Новенькие безучастно сидели на нарах. В бараке стало значительно светлее, и можно было разглядеть всю его неприглядную картину от входа до самого дальнего конца. Там, в дальнем конце, мелькали какие-то люди, слышались невнятные голоса и даже раздавался смех — громкий, откровенный.
