Конечной целью их путешествия был тот самый лагерь в Мариинске, где вначале убили пятерых заключенных, а затем — и местного оперуполномоченного.
Никто не должен был знать, кто они такие на самом деле. Даже начальник лагеря. Впрочем, один человек был все же в курсе дела. Это был следователь НКВД Карагашев, в числе других следователей проводивший расследование убийств, случившихся в лагере. Ему Раздабаров и Лыков должны были докладывать обо всем, что они выведали. Карагашев же должен был предпринять экстренные меры по защите Раздабарова и Лыкова и вывести их из числа участников операции, если их вдруг разоблачат.
Причем неважно, кто именно разоблачит — осужденные ли, начальник лагеря или еще кто-то. И Карагашеву, и Раздабарову с Лыковым заранее были даны соответствующие инструкции, как им нужно будет действовать в этом случае. Конечно, при этом все надеялись, что такой случай не возникнет, но на самом деле — как знать? В действительности могло случиться все что угодно.
А пока поезд ехал и ехал, и прицепленный в его хвосте спецвагон скрипел и качался, будто это был не вагон, а корабль, плывший по бурной, неспокойной реке. На окнах вагона были решетки и еще — непроницаемые металлические ставни, так что никаких заоконных видов в окне не было, да и вообще непонятно было, в какую сторону движется поезд, ночь на дворе или день, весна или зима, светит солнце или, может, падает снег. Все было скучно, неопределенно, томительно, и эта скука, неопределенность и томительность раздражали и вгоняли в тоску всех вольных и невольных пассажиров вагона — хоть заключенных, хоть конвоиров.
Конечно, можно было бы попытаться уснуть и тем самым скоротать путь, но попробуй усни в такой давке! Заключенных в каждом зарешеченном купе было в три раза больше, чем в самом купе было мест.
Афанасий Лыков в силу своего характера и само путешествие, и тесноту переносил легко. Он молча сидел на нижней полке, поджав под себя ноги и прикрыв глаза, и в таком виде больше походил на какого-то таинственного идола, чем на человека.
А вот Игнат Раздабаров маялся. Для его легкой, стремительной натуры и сама езда, и томительное бездействие, и связанная с ездой неопределенность были невыносимы. Конечно, он старался держать себя в руках и внешне ничем не выдавал своих эмоций, но душа его не находила покоя. Ему нужно было действовать, он был создан для действия, как, скажем, птица для полета.
