— Римма Сергеевна, — сказала она, — расскажите мне о детях, с которыми вы занимались. Пожалуйста.
Красницкая удивилась, но Даша использовала домашнюю заготовку. Честно глядя в голубые старушечьи глаза, она объяснила, что ей, как логопеду, хотелось бы перенять у Риммы Сергеевны опыт. Красницкая обрадованно подхватила Дашу под ручку и начала рассказывать. Кое-что Даша записывала, пользуясь тем, что Римма Сергеевна не смотрит в ее записи. Спустя час, когда на дорожке показалась медсестра, старушка спохватилась.
— Господи боже ты мой! — всплеснула она руками.
— У меня ж процедуры! Ну, Дашенька, ну, звездочка, совсем вы меня заговорили!
Даша не стала напоминать, что весь последний час говорила Красницкая, а сама она только слушала и записывала, улыбнулась и помахала милой старушке рукой. Первый пункт плана был выполнен.
Даше можно было уходить, но что-то заставило ее обогнуть кусты и по выложенной гравием дорожке дойти до маленького прудика. Виконта-Яковлева не было видно. «Его сын — вор в законе», — вспомнила Даша слова Боровицкого.
Кем мог быть старик со странным прозвищем Виконт в рассказах Боровицкого? Кем угодно. Мужем девушки Лены, которого соблазняла соседка, или добрым парнем, подобравшим несчастную девушку Иру на кладбище. Вот только не Антоном, осужденным за убийство своей любовницы.
«Что же было с Антоном потом? — задумалась Даша. — Боровицкий оборвал историю на вынесении приговора. Но ведь жизнь его на том не закончилась! Или закончилась?»
Сзади зашуршала галька. Даша обернулась и увидела Бориса Денисова, главного врача пансионата «Прибрежный».
* * *Борис Денисов ненавидел стариков. Всех. Поголовно. Особенно — тяжело больных. Он искренне не понимал: почему эти люди, дошедшие до самого края жизни, не хотят оборвать свое никчемное, никому не нужное существование? Зачем они страдают сами и заставляют страдать других? Это аморально!
Когда Борис Денисов был маленьким, отец ушел из семьи. Его место быстро занял отчим — большой равнодушный человек с постоянно воспаленными белками глаз.
Боренька Денисов, думая об отчиме, первым делом вспоминал его красные белки. А больше вспоминать ему было и нечего.
Отчим не обижал Борю, но и не играл с ним. Игнорировал. Школьные задания не проверял, за двойки не ругал — это с успехом делала мать. Когда Боря в тринадцать лет здорово поранил руку ножом и с криком прибежал домой, Петр Иванович только равнодушно бросил:
— Водой промой. И перестань орать — чай, не сдохнешь.
Боря, конечно же, не сдох.
